Дмитрий Туманов
Следствие считать открытым

Путь для героя – 1

OCR Fenzin
«Туманов Д.В. Следствие считать открытым»: ACT / Ермак; М.; 2005
ISBN 5‑17‑028061‑0, 5‑9577‑1714‑2

Аннотация 

Фацения. Край горных баронов, в связи с ошибкой древних именуемый также РАЙ ГОРДЫХ БАРАНОВ. Страна, в которой частному детективу Мельвалиену Райену всегда находится работа – и всегда, как на подбор, пакостная.
Но на сей раз – дело и впрямь серьезное. Над Фаценией встал знак ВЕЛИКОЙ БЕДЫ – второе солнце, прозванное Огненным Оком, и сам король, очнувшись от привычного безделья, нанимает Мельвалиена – узнать, откуда сей кошмар взялся и как с ним бороться.
Следствие по делу будущего конца света можно считать открытым!..

Дмитрий ТУМАНОВ
СЛЕДСТВИЕ СЧИТАТЬ ОТКРЫТЫМ

ДИАЛОГ В НИГДЕ И НИКОГДА

– Кто здесь?
– Я.
– Я – это кто?
– Я пока и сам не знаю. А ты кто?
– Я тоже не знаю. Но поскольку нам все же надо как‑то отличать нас друг от друга, то я назовусь Первым.
– А почему первым будешь именно ты?
– Да потому, что я первым голос подал. Справедливо? Вот то‑то же. А ты тогда будешь Вторым.
– А почему именно Вторым?
– Да потому, что здесь, кроме нас, никого нет, и на втором номере расчет оканчивается по любому. Впрочем, если тебе не нравится этот вариант, можешь называться Последним.
– Нет уж, лучше Вторым.
– Тогда привет тебе, Второй!
– Привет тебе, Первый! У меня давно уже назрел вопрос. Нет, даже три вопроса: кто мы, где мы и когда мы?
– Пока никто, нигде и никогда. Но это только пока. Пока не будет открыта первая страница этой книги. Что там написано в заглавии?
– «Путь для героя» и «Следствие считать открытым». Что бы это могло значить?
– Да кто его знает? Какая‑то авторская задумка, – названия совершенно ни о чем не говорят.
– А если нам это дело самим додумать?
– Нет, думать – не наша работа. Мы можем только воспринимать информацию и делать выводы.
– Что же нам тогда сейчас делать?
– Сейчас – ничего. А по ходу чтения мы и так все узнаем. В нашем деле главное – начать, а потом уж оно все само собой сложится.
– Тогда давайте поскорее начнем!
– Да‑да, конечно. Пожалуйста, можете открывать – мы уже готовы.

ГЛАВА 1

I have few chances and my enemies are might,
But I accept conditions of fight.

1

Как приятно просыпаться самому – постепенно переходишь из глубокого сна в дрему, затем в полудрему, затем в голову ненавязчиво и плавно начинают втекать мысли и мечты. Сами собой открываются глаза, тело наливается бодростью, и вот ты уже готов к событиям нового дня. И тогда ты медленно встаешь из кровати и, сладко потягиваясь, воодушевлено мурлыкаешь себе под нос какую‑нибудь веселую песенку, искренне желая порадовать весь мир своим хорошим настроением.
Но как же редко такое со мной бывает! Разные насущные необходимости просто обожают отравлять мне жизнь набегами прямо с раннего утра. В те нечастые случаи, когда эти маленькие пакостники выдыхаются, им на помощь прилетают назойливые клиенты, которым приспичило срочно Решить все свои дела и ломиться в мою дверь ни свет ни заря. Когда же и эти вдруг забывают про меня, в бой вступает канонада тяжелых орудий – зычный голос тетушки Клариссы, моей домохозяйки (ручаюсь, его слышно даже на улице!), настойчиво призывающий меня к чему‑нибудь возвышенному.
Но не сегодня. Во‑первых, сегодня двадцать третье марта – утро первого дня Нового года , что уже само по себе предполагает затишье после празднования предшествовавшей ночи, знаменующей начало весны и новой жизни. Во‑вторых, сегодня воскресенье, что означает – у меня выходной и мне все по барабану. Никаких поисков и расследований не предполагается, а мои клиенты либо спят после вчерашней всенародной гулянки‑попойки, либо внимают сущему на воскресной мессе в городском церковном Приходе (ваш покорный слуга и религия заключили нейтралитет и не пытаются привлечь друг друга в свой быт). Даже Кларисса, вечно шумящая и мозолящая мне глаза, отправилась туда же. Тишина и спокойствие заполнили все вокруг…
Какой странный сон мне нынче снится… Я парю в пустоте безграничной ночи, вокруг меня светят только звезды. Рядом со мной – странное зеркало, дающее сразу три отражения. Если я пригляжусь к зеркалу повнимательнее, то неправдоподобность сна еще больше бросается в глаза. В одном из отражений я совершенно голый, но при этом отощавший, как каторжник во время поста, да еще с такой длиннющей бородой, что любой горный старожил от зависти сдохнет. В другом отражении я страшен, как смертный грех, и к тому же завернут в какую‑то черную простыню – как есть покойник, умерший от всех болезней сразу и захороненный в угольной яме подальше от людских глаз. Наконец, в третьем отражении я – это вообще не я! Положительно, ерунда какая‑то. Но если приглядеться как следует, то…
Но приглядеться мне как раз и не дали, равно как и выспаться, – внешний мир настойчиво заявил о себе, заставив окончательно усомниться в его лояльности ко мне.
Муха! Весна началась лишь сегодня, на улице еще метровые сугробы, а она уже проснулась под слабыми лучами солнца и начала терзать мое блаженствующее в дреме сознание упорным жужжанием по окну.
«Бззз! Просниззь! Бззз! Просниззь!» Эти звуки, казалось, раздавались прямо в голове, каким‑то образом минуя уши.
Ну не вылезать же из теплой постели из‑за какой‑то мухи! Я терпеливо ждал, пока «тварь небесная» угомонится сама собой, но муха оказалась натуральной тварью безо всяких кавычек, решив испытать на стойкость мое терпение и заодно испортить настроение.
В конце концов муха победила дрему, мое раздражение достигло предела и вытянуло меня из постели, чтобы отомстить назойливому насекомому. Почуяла она, что ли, пока я, влезая в тапочки, искал подходящий предмет для казни злодейки, – жужжание прекратилось. Я посмотрел на окно – никакой мухи там не было.
Ну и бес с тобой! Обратно в кровать уже не хотелось, к тому же после вставания меня неотвратимо потянуло в уборную, а затем на кухню, минуя промежуточный процесс умывания (вода‑то ледяная!). Хотя и яичница тоже… Тот редкий случай, когда жалеешь об отсутствии Клариссы, – завтрак приходится делать самому. Я же не кухарка, в конце концов, а мастер сыскного дела.
Кстати, пора уже представить себя, как и подобает для моей профессии. Рост – пять локтей , волосы каштановые, короткие, с небольшими баками, глаза карие, с хитрецой, лицо простого типа, особых примет не имею. Мое имя – Мельвалиен Райен, хотя я предпочитаю, чтобы меня называли сокращенно – Валиен, поскольку приставка «Мель», звучит как «просто», а также «наивный», «простачок», «лопух», ну и еще при нелицеприятных отношениях между городскими и сельскими уроженцами (а я отношусь к числу последних) часто Употребляется как «деревенщина».
Идем далее. Мое место жительства следующее: улица, где я проживаю, называется Хмельной, но не потому, что здесь варят пиво, а потому, что повседневное состояние здешних обитателей идеально под это название подходит. Находится эта улица с трудом, а располагается она в стольном граде Эйсе, который его обитатели считают троекратным центром. Во‑первых, город стоит в центре Эйсовой долины, самой большой и богатой из всех окрестных долин. Во‑вторых, Эйсова долина размещается в самом центре нашей родной страны Фацении – страны высоких гор и высоколобых горцев. Ну и в‑третьих, эти самые горцы считают свою землю центром мира, хотя на самом деле наша страна ютится на самых задворках Южной Земли, а если сказать точнее – в юго‑западном углу континента. Название Фацении восходит к древним временам и дословно оно произносится как «Край горных баронов». Однако на некоторых иноземных картах этот же кусок земли обозначается надписью «Рай гордых баранов». Какое название соответствует истине – неизвестно и поныне, но если судить по духу, то подходят оба.
Впрочем, про баронов, баранов и иже с ними мы поговорим в другой раз, а пока что вновь вернемся к моей биографии и завершим представление моей персоны изюминкой в пресном пироге бытия. Род деятельности, коим мне доводится заниматься, – частный расследователь чужих секретов и тайн, а также наемный специалист по розыску всего и вся. Профессия редкая в наших местах, да какая там редкая – я вообще никогда не встречал себе подобных. Наверное, такие долго не живут… Поэтому и конкретного названия у нее нет: сыскарь – для простонародья, расследователь – для чиновников и аристократов, заноза в заднице – для начальства городской стражи Эйса, а также и для местного ворья, поскольку те и другие считают меня человеком противоположной стороны.
И те, и другие заблуждаются – я работаю на любого, лишь бы деньги платили, но занимаюсь лишь сбором сведений, предоставляя клиентам самим выяснять отношения, при этом не допускаю приятельских с ними отношений и тем более панибратства. Чревато, знаете ли! Конечно, меня насмерть загрызает совесть, когда, скажем, я разыскиваю для заплывшего жиром торгаша его сбежавшую дочку, не выдержавшую отцовской тирании, зная, какие ужасы ждут ее при возвращении в родной дом, или выясняю, с кем изменяет подружка бандита‑мордоворота, который, застав ее с любовником, наверняка устроит «ночь кровавых ножей».
Однако я честно выполняю условия договора с клиентом и не нарушаю закон. Может быть, потому и жив пока… И поэтому у меня почти нет друзей. Родственников в столице у меня тоже нет, зато есть огромная куча знакомых, которых я порой и вспомнить‑то не могу, но которые в силу экзотичности моей профессии хорошо помнят меня. Среди них в особую касту выделены осведомители – довольно полезные в нашем деле люди. С ними мне приходится общаться чаще всего, поскольку ключевая часть моей работы состоит в том, чтобы найти к нужному человеку правильный подход и затронуть наиболее чувствительную струну его души. К сожалению, чаще всего это – деньги и почти никогда – стремление к правде. Ну и конечно, волей‑неволей мне приходится поддерживать отношения с многочисленными соседями, посматривающими на мой способ получения заработка с бо‑ольшим сомнением.
Мои соседи – отдельная тема для разговора. Не зря наша улица именуется Хмельной. Как говорится в народной поговорке: «Каково название, таково и призвание». Соседи – золотые люди, пока трезвые, что хотя и изредка, но все же случается. Всю неделю – пьяные вопли под окнами, сраженные в битве с алкоголем на тротуаре, озабоченные похмельем синие рожи поутру и настойчивые попытки занять в долг. Однако в субботу поголовное пьянство прекращается, а в воскресенье вся улица, одевшись во все лучшее (немногим отличающееся от повседневного), дружно идет на исповедь в Храм замаливать грехи. В этот день здесь во всем чувствуется благопристойность, за что я могу сказать редкое благодарственное слово в адрес Церкви. А в понедельник все начинается по новой, и нет этому конца – бедность порождает пьянство, а пьянство порождает бедность. Круг замыкается.
И в этом замкнутом круге, в этом убогом спивающемся мирке безраздельно правит и безгранично властвует только один повелитель – господин Перегон. Или как его еще называют – «друг, царь и бог в одном флаконе».
Вообще само слово «перегон» означает, что означенная прозрачная горючесть изготавливается методом перегонки паров кипящего в котле варева через медную трубку, причем о содержимом того котла впечатлительным особам лучше не знать. Обыкновенно качественный перегон изготавливается из ячменя, при отсутствии его варится овес, если нет овса – используется просо, а по весне, когда все подъедено подчистую, – в ход идет все, что под руку попадется, вплоть до еловых веток и конского навоза.
Познав такие детали перегонного дела, часом, не подумайте, что я – такой же любитель огненного пойла, как и остальные. На этот счет имеется еще одна известная пословица: «Живя в сточной канаве, не можешь не знать, как выглядит дерьмо». Вообще‑то я терпеть не могу эту жуткую бодягу и предпочитаю более благородные напитки, в особенности пиво. Но уж так получилось, что прежним хозяином моего дома был прославленный «гонщик», и в былые времена любители марочного перегона «Голубой огонек» сбредались сюда со всего города. Кстати, название соответствовало содержанию – при проверке на горючесть пламя окрашивалось в насыщенный голубой цвет.
Тот доходяга был мастером своего дела, но пил по‑черному, да так однажды и загнулся суровой зимой, не дойдя несколько шагов до своего крыльца. С той поры прошло немало времени, но до сих пор ценители его трудов нет‑нет, да и забредут по старой памяти. Между прочим, «в наследство» от покойника мне достался целый перегонный конвейер, который я немедленно выкинул во двор, – там он простоял бесхозным полчаса, не больше. А еще я обнаружил в подвале три десятка ящиков «Голубого огонька» – большая часть их содержимого за столько‑то лет разошлась в качестве подарков и оплат за услуги, которые в простонародье именуются взяткой. При этом львиную долю затребовали крайне сомнительные наследники, второпях сбывшие мне этот старый домишко и уж только потом узнавшие о «драгоценностях», кои он в себе содержал.
Хороших слов про мой «приют» сказать немного стоит – он хотя бы каменный и еще очень удачно гармонирует с окружающей застройкой. Но при этом все дома в нашем квартале построены так, будто проектировавший их доходяга‑архитектор от колыбели до гроба был неразлучен с бутылкой, а строители, воплотившие в жизнь его «шедевры», питались исключительно овощной брагой. Будучи кривобокими и облезшими, дома несут на себе неимоверное количество архитектурных безобразий. Изморенные горгульи, убогие демоны, порочные ангелы, голые мужики и еще более голые девки облепили фасады сверху донизу.
Все это тысячу лет не ремонтировалось и теперь стремительно разваливается. И мой дом уверенно идет к такому же состоянию. Покосившийся балкон над его входной дверью, куда я ни разу не рискнул выйти, держат на плечах два сфинкса, стоящие на задних лапах и высунувшие языки от натуги. Вы можете представить себе сфинкса на задних лапах? А вот скульптор смог… Теперь и я смогу, даже если не захочу. Стены дома облицованы какими‑то мерзопакостными харями и масками – к счастью, в большинстве своем давно облупившимися. На карнизе крыши примостилось с десяток белокаменных тварей, не поддающихся опознанию, – одна из них месяц назад от мороза раскололась и рухнула на мостовую, едва не зашибив при этом тетушку Клариссу, сметавшую снег с крыльца. Скандал запомнился надолго, впрочем, ремонт дома я и до того не собирался делать и сейчас не стану – неровен час развалится совсем.
Несколько слов о моей домоправительнице‑кухарке‑горничной‑экономке. Кларисса служила в этом доме еще задолго до того, как я сюда вселился, и пережила нескольких его владельцев, поэтому чувствует себя здесь полноправной хозяйкой, а учитывая ее колкий характер и безудержную болтливость, последнее слово всегда остается за ней.
Ну и ладно, все‑таки кто платит, тот и ставит условия. Свою работу Кларисса выполняет замечательно, а в мою не сует нос, хотя и не одобряет мой род занятий и не преминет высказать пару острых словечек при случае. Удивительно, но, прожив почти всю жизнь на Хмельной улице, она ни разу не пробовала даже пиво и относится с неприязнью к соседям‑пьяницам (одно из того немногого, в чем я с ней солидарен). Зато Храм тетушка посещает всегда и не только по выходным. При этом она отличается завидной религиозностью, наизусть знает все девять канонов, превозносит своего исповедника, преподобного отца Глага, выполняет все бесчисленные и бессмысленные церковные наказы и корит меня за прохладное отношение к Матери‑Церкви. Это регулярно происходит после того, как ее «накачают» проповедями на мессе, и изрекается прямо от входных дверей: «Валиен! Твои мать и отец были правоверными! Твои предки испокон века слушали святое слово и каялись в своих грехах! Валиен! Твоя грешная душа останется вечно неприкаянной! Валиен! Ты меня не слушаешь, Валиен! Валиен!!!»
– Ва‑а‑алиен! Ва‑а‑алиен!
Мои мысли внезапно прозвучали наяву, отчего я здорово поперхнулся яичницей. Помяни лихо, и оно уже тут! Явилась, не запылилась – так ведь можно и навсегда заикой стать! Мысленно проклиная тетушку и попутно в мучительном кашле выплевывая недоеденные куски, я уловил в ее голосе надрывно‑пугающие нотки. Так бы, наверное, стонала корова перед тем, как мясник отрубит ей голову, если бы осознала свое положение. Примерно такое я слышал, когда Кларисса чуть не пала жертвой каменной твари, которой надоело сидеть на карнизе нашего дома. А сейчас, видимо, рядом с ней рухнул целый дом…
– Ва‑а‑алиен! – который уже раз простенала тетушка Кларисса, добравшаяся наконец до кухни. Ее глаза, в которых царило безумие, заставили меня вздрогнуть. – Светопреставление! Огненное Око Тьмы открылось! Пришел Последний День! Азмь конец всему сущему и вящему! За грехи людские, тяжкие гореть нам в геенне огненной! – Продолжая надрывным голосом петь акафисты, она нетвердой походкой направилась в свою комнату, где рухнула на колени перед святыми образами и заголосила вдвое громче и истошнее, никак более не реагируя на мое присутствие.
Да, Валиен, ты поразительный парень – в кои‑то веки настал Конец Света, и ты его умудрился проспать! Похоже, старушке святоши сегодня капитально промыли мозги – интересно, что сегодня на нее упало?
Беседуя сам с собой, я, накинув полушубок, вышел на крыльцо, первым делом посмотрев наверх. Господа истуканы, становись, ра‑авняйсь! По порядку номеров – рассчи‑тайсь! Вроде бы все девять налицо – мирно сидят и греются на солнце.
И сейчас это самое солнце проглядывало сквозь плотный столб дыма – на другой стороне квартала догорал дом моего «однофамильца» Райена Меля, рантийца по происхождению. За такое удивительное созвучие имен соседу время от времени приходилось платить, и в большинстве случаев – целостностью собственной физиономии, за что он держал на меня вполне обоснованный зуб.
Но, похоже, в этот раз страдалец попал под очередной погром. За последнее время подобные варварские нападки на иноземцев случались в нашем городе чуть ли не каждый год и уже стали своего рода традицией, к которой привыкли и сами иноземцы, воспринимая периодические грабежи как неизбежное зло. Вот и сейчас следы погрома были налицо – вдоль всей улицы валялись разбросанные вещи, не прельстившие грабителей, а на ближайшем перекрестке тройка жуликов, разбив витрину, сноровисто обчищала тканевую лавку зеленодольца, недавно приехавшего в Эйс и еще не сообразившего, что в нашей воровской столице все мало‑мальски ценное нужно держать в глубоком подвале и под семью замками.
Все это были бытовые мелочи, но в целом взгляд на улицу меня насторожил. Хмельная была пустынна, словно в преддверии бандитской разборки, а местные обитатели присутствовали в единственном числе – прямо на тротуаре сидел соседский дедок весьма преклонных лет и смотрел куда‑то вверх с нескрываемым ужасом, загибая и разгибая побелевшие от холода пальцы. Похоже, соседушка перебрал с утреца и теперь считает бесов, играющих в догонялки на крышах. Забавно, конечно, но старичка надо поднять и отвести домой, покуда он хозяйство себе не отморозил.
Я с ухмылкой подошел к остолбеневшему деду и просто из любопытства проводил его взгляд. И тут мое ироническое настроение исчезло моментально, ужас ледяными когтями впился в позвоночник, превратив меня в живой манекен. В ясном, безоблачном небе над Эйсом сияло ЕЩЕ ОДНО солнце! Оно было… было такое же яркое, ярче даже настоящего, но… какое‑то лохматое, что ли, неправильное… ненастоящее и страшное… Кажется, ноги мои подкосились, и я с размаху сел в сугроб.
Что происходило в следующую пару часов, помню смутно… вообще не помню. Однако, когда разум вернулся‑таки в мою несчастную голову, обнаружилось, что я, стоя на коленках перед образами рядом с Клариссой, пою акафист. Если выразиться точнее – издаю какие‑то нечленораздельные звуки, поскольку мне не только медведь в детстве ухо отдавил, но и святые тексты с той же поры воспевать не приходилось. В конце концов я сообразил: то, что я сейчас пою, тупо уставившись на почерневшие скорбные лики, вообще не акафист, а детская новогодняя песенка, в которой дети просят у небес подарок к празднику.
Вот вам, детки, и подарочек! Похоже, что все то, что написали древние пророки, все то, что просвещенные современники считали занимательной сказкой, – вдруг оказалось самой настоящей правдой: и невидимый червь Безумие, источающий мир, и Апостол Света – Мессия, спасающая души людей, и Апостол Тьмы – Антимессия, уничтожающий жизнь, и Светопреставление – вселенский пожар. Вот оно, всеуничтожающее пламя, уже зависло над нашими головами – сейчас будет Большой «Бумм!», и ничего никому уже не надо… А может, просто сгорим, как в адской печке?!
Воспаленный мозг живо изобразил картину: языки огня врываются в окна, в двери, огонь срывает одежду, моментально слизывает волосы, кожа превращается в пепел, спекаются внутренности, обнажаются обугленные кости, вскипает мозг в черепной коробке… В который раз уже меня сотрясла крупная дрожь, и внезапно наступило полное безразличие ко всему и вся. Словно во сне я поднялся в спальню, скинул все, залез в холодную кровать, отрешенно смотрел в потолок и ждал, ждал, ждал…
Похоже, я так и заснул в ожидании. А когда проснулся, на улице уже начинало смеркаться. Конец «сущему и вящему» явно откладывался. И чего это нынче со мной произошло? Подумаешь новое солнышко в небесах зажглось – экая невидаль. Вообще‑то, конечно – невидаль, но рано или поздно случается все, даже светила зажигаются и потухают. И то, что это случилось именно при твоей жизни, а не при жизни твоих пращуров или потомков, – всего лишь случайность.
Но вот то, как я на это явление отреагировал… Странно, очень странно, в жизни никогда так голову не терял – словно рассудок на время помутился. И это у меня, чей разум не отягощен суевериями и в значительной степени расчетлив и практичен. А что же тогда творится с простыми людьми? Наверное, их ужас просто невозможно описать. Но в чем же все‑таки причина происходящего? Не понимаю, совершенно ничего не понимаю.
Мой голодный желудок напомнил о себе жалобным урчанием, мрачные мысли отошли на второй план. Ну еще бы, ведь с утра почти ничего не ел – просто‑таки чрезвычайное происшествие! Вспомнив события дня, я сильно засомневался в том, что меня сейчас накормят. Опять придется выскребать съестное по сусекам и изображать нечто, похожее на ужин. Но, спускаясь вниз, я услышал чудесные звуки – звон кастрюль в кухне, что резко подняло планку моего настроения. Кларисса вопреки моим несбывшимся опасениям безмолвно колдовала над плитой, откуда тянуло густым, смачным запахом тушеной капусты.
– Неужто сам проснулся? Видать, и в самом деле Конец Света наступает, – проворчала тетушка, наполняя мою тарелку. – Но кое‑кто из‑за своей дурной привычки совать нос куда не следует может до него и не дожить. Видел пожар у Райена Меля? Какие‑то лиходеи расстреляли поутру твоего соседа‑«одноименца» и его семью, а потом сожгли вместе с домом. И это при том, что на Хмельной больше ни один дом не ограбили, лавки и склады не в счет. Догадываешься, кого искали злодеи?
– Конечно, мои клиенты и раньше ошибались адресом, но чтобы так… Ты думаешь, что сейчас тоже кто‑то нацеливался на меня?
– Нет, милок, думать – твоя привилегия. Так что уж поразмысли хорошенько, кто с тобой может посчитаться.
И кто бы это мог быть? Недоброжелателей у меня в городе было и в самом деле немало, и не я тому виной – род занятий способствовал. Но таких, чтобы были готовы нанять профессиональных убийц для моего устранения, – таких точно Не было. По крайней мере их не было в живых. Может быть, по случаю Светопреставления кто‑то из моих мертвых врагов воскрес? Нет, это – чушь полнейшая. А может…
«Ба‑бах!» – оба мы подскочили как ужаленные. Мгновением позже я сообразил, что стучат в дверь, но стучат так, словно собираются разнести ее в щепки. Похоже, мои таинственные враги осознали свою утреннюю промашку и теперь вернулись, чтобы ее исправить. Ну‑ну, господа, не подумали, к кому ломитесь. Я как тот еж, которого без рукавиц не возьмешь!
Для начала я достал из скобяного ящика здоровенный медвежий капкан – кто‑то нынче без ноги останется. Краем глаза я заметил, что Кларисса вооружилась самой большой сковородкой, какая была в моем доме. Молодец, тетушка, без боя не сдадимся!
– Райен, открывай! – послышался возмущенный вопль из‑за дверей. – Именем короля открывай!
Ага, так я и открыл! Мне такие уловки приходилось слышать, что эта по сравнению с ними – детская наивность. Успеть бы капкан поставить, пока банда дверь не вышибла.
– Райен! Открывай, мерзавец, чтоб ты сдох, ожил и снова сдох! Дело государственной важности! – Оравший начал срываться на визг. Где‑то я уже слышал этот голос. – Зарна, командир городской когорты, говорит с тобой!
В задачу когорты городской стражи, насчитывавшей в своем составе более тысячи бойцов, вменялось блюсти порядок и закон на улицах Эйса, чем они и занимались иногда. За такие гроши, что доставались рядовому стражнику после того, как командиры и чиновники всех уровней приложили свои жадные лапки к солдатской кассе, в стражу поступали лишь дураки да воры, причем последние, по моим наблюдениям, явно преобладали числом, По городу черноплащники шастали стайками не менее пяти человек и своими повадками заставляли вспомнить ту среду, откуда, собственно, они и вышли.
Возглавлял этот разношерстный сброд, по недоразумению именуемый вспомогательными войсками, именно Зарна – маленький щуплый человечек, похожий на хорька, с дурной репутацией и темным прошлым. Мне уже приходилось с ним общаться при расследовании нескольких громких дел. Тогда он производил впечатление всемогущего человека, но этот поросячий визг за дверью моего дома вызывал большие сомнения.
Знал я одного парнишку, который умело изображал чужие голоса. Та банда обчистила множество богатых домов, пока преступные главари не всполошились, бросив всех своих людей на устранение зарвавшихся урок. Кажется, тому искуснику отрезали язык… Я снова начал склоняться к версии с наемными убийцами, тем более что за дверью наступила подозрительная тишина. Шаг за шагом я начал отступать назад по коридору в нехорошем предчувствии.
Тьма меня забери, я не ошибся в своих подозрениях! Оглушительный удар обрушился на дверь, засов толщиной в руку переломился, как ветка, и в коридор с грохотом и лязгом влетела огромная стальная туша. Что это было, я уже не разглядел, поскольку несколькими скачками пролетел весь коридор, дернул замаскированный под вешалку рычаг и тут же бросился в кладовку – к оружейному ящику. Наемники будут неприятно удивлены, увидев в проходе мощную решетку, а мои самострелы тоже их не порадуют.
Черная людская масса, вломившаяся в мой дом, наткнулась на новую преграду и тут же попыталась ее выломать. Но услышав мой истеричный вопль: «Назад, стрелять буду!», – все они как один отпрянули обратно в коридор и попадали на пол. А из прихожей раздался возмущенный визгливый окрик:
– Ку‑уда?! Вперед, трусы позорные! Вперед, или расстреляю каждого десятого на месте!
– Так нас ведь всего девять… – загундосил кто‑то в темноте, но такое оправдание не спасло его от мощного пинка по кольчужному боку.
Страх перед гневом начальства пересилил страх перед неизвестностью, и толпа вновь приблизилась к решетке, безуспешно пытаясь спрятаться друг за друга в неясном свете зажженной лампы, которую я по недосмотру оставил в прихожей.
Только теперь я разглядел на них короткие черные плащи и мое боевое настроение как ветром сдуло. Кажется, Валиен, у тебя теперь будут бо‑ольшие проблемы. И уж совсем мне стало не по себе, когда из‑под плащей осторожно высунулась взъерошенная мордочка Зарны.
– Открывай немедленно, висельник! – взвизгнул он еще тоньше, чем прежде, увидев меня. – Дом окружен, тебе не сбежать! Открывай, если хочешь остаться в живых!
Я неуверенно вышел из своего укрытия за кухонной дверью и протянул руку к рычагу, но, вспомнив про коварный и мстительный нрав шефа когорты, замер в сомнениях. В своих последних делах я несколько раз ставил Зарну в глупое положение, а он, соответственно, старался изобличить во мне нарушителя закона. Может быть, теперь, когда представился подходящий случай, он решил поквитаться со мной за все сразу?
Очевидно, Зарна тоже подумал нечто подобное, поэтому оскалился в снисходительной улыбке и более спокойным тоном произнес:
– Господин Райен, немедленно откройте решетку. Я исполняю королевский приказ, и любое неподчинение мне будет считаться преступлением против Короны. Вы же не хотите считаться преступником?
К моим ногам полетела бумага с тяжелой сургучной печатью. Я поднял ее – действительно, это был указ «Во имя и от имени Его Величества», скрепленный личной королевской печатью и дающий неограниченные полномочия его обладателю. Такой я уже видел однажды – опять вспомнились события годичной давности, и в душе зародилась маленькая искра надежды. Что ж, придется открыть, пока этот хорек еще сдерживает свою ярость.
Когда решетка поднялась, люди в черном умело заломили мне руки, ткнули лицом в пол и уже собирались проверить прочность моих ребер коваными сапогами, но Зарна остановил их:
– Чтоб ни одного синяка на нем, поняли? За мной, быстро! Меня подняли и потащили на выход, где раздавался истерический смех Зарны, уже подходившего к дверям.
Проходя через прихожую, я тоже не смог удержаться от усмешки: в прихожей сидел здоровенный, в шесть локтей ростом, гигант в полном латном доспехе и очумело тряс головой в покореженном шлеме, на котором намертво засел мой медвежий капкан. Оказалось, что, высадив дверь, этот вышибала приземлился в коридоре точнехонько головой в мою ловушку. Пока меня арестовывали, он так там и лежал, пребывая в оглушенном состоянии. Шлем выдержал удар, но был сильно помят – будто акула укусила за голову и челюсти свои оставила.
– Отвезите его в королевский замок – прямо к кузнецу! – распорядился Зарна сквозь смех. – А мы с господином Райеном сперва прокатимся в другое, не менее интересное место.
У меня аж все опустилось внутри – под выражением «интересное место» часто подразумевались мрачные казематы городской когорты, где пытки при допросах были вполне рутинным мероприятием. Не для тех, конечно, кто оказался там поневоле.
На улице стояли несколько черных карет стражи, в одну из которых меня и затолкали. Рядом сел шеф когорты – он был явно в приподнятом настроении и довольно потирал руки. Во время недолгой дороги в ответ на все мои вопросы он только хитро щурился, заставляя меня вспоминать очень неприятные для меня обстоятельства нашего знакомства.
Это случилось несколько лет назад, на заре моей самостоятельной сыскной деятельности, когда в нашей темной феодальной стране никто и помыслить не мог о том, что расследовать крайне щепетильные дела может человек со стороны. Испокон веков считалось, что общество делится на слуг и хозяев, что первые работают на вторых, что те и другие одной веревочкой повязаны и что в случае опасного вольнодумства или вольнодейства прижимать к ногтю надо и тех, и других. Появление в городе первого наемного сыщика сломало эту Древнюю традицию, но она еще долго оставалась в закоснелых горских мозгах местной власти.
По случаю мне довелось добывать сведения для местной воровской элиты. Но уж так получилось, что эти самые сведения по причине их высокой ценности оказались нужны не только ворам, а вообще всем шишкам в Эйсе. Конкуренты, Как водится, не дремали, стараясь обставить друг друга любыми способами, и в один не очень прекрасный день в когорту поступил донос на меня. И хоть тот донос был не просто ложный, а, что называется, высосанный из пальца, однако сработала простая истина: когда у стражей порядка не клеится с поимкой настоящих преступников, то они, замордованные собственным начальством, с лихвой отрываются на простых людях, по тем или иным причинам попавших под подозрение.
Тогда амбалы в черном скрутили меня прямо на пороге моего дома, а потом долго допрашивали в своих пыточных казематах, пытаясь повесить на меня все совершенные в городе злодеяния вплоть до кражи пирожков у булочника. Я, конечно, отпирался до последнего, но когда мне уже реально грозила дыба за нежелание сотрудничать с властями, явился Зарна и щедро наградил своих подчиненных тумаками и оплеухами – благо у меня тоже нашлись высокопоставленные покровители. Сняв меня с ужасной скамьи, шеф когорты всучил мне подметную бумажку и выгнал на улицу, мрачно пообещав, что я наверняка познакомлюсь со станком в следующий раз, если не прекращу совать свой любопытный нос в чужие секреты.
И вот теперь я в тесной компании с этим крайне неприязненным человечком несся и трясся по сумрачным ухабистым улицам, держа путь неведомо куда. Сквозь зарешеченные окна кареты мелькали отсветы пожаров, изредка доносились злобные крики погромщиков и возмущенные стенания их несчастных жертв. В эту ночь стольный Эйс остался без власти, и город захлестнула волна преступности и насилия.
На моей памяти такое было уже один раз – позапрошлой осенью. Тогда беспорядки продолжались около недели, пока не закончилось «справедливое» перераспределение собственности. Однако те добропорядочные наглецы, что успели разжиться чужим добром в смутные дни, были более всех заинтересованы в восстановлении общественного порядка и первыми вступили в народные дружины. Сплотившись, эти дружинники устроили хорошую взбучку для распоясавшейся воровской швали, после чего смута утихла сама собой.
Может быть, нечто подобное произойдет и в этот раз – гордым и свободолюбивым горцам, задыхающимся в тисках бесправия и произвола власть имущих, нужен хотя бы маленький вздох вольного воздуха. И как бы ни были крепки оковы феодального гнета, наш народ так или иначе этот вздох сделает, хотя бы даже за счет недружелюбного соседа.
Но меня сейчас совсем не волновали судьбы народа – моя собственная судьба висела на волоске. Куда меня везут? Этот вопрос волновал меня всю дорогу, но хорек в черном плаще умел играть на людских нервах и держал паузу до конца, пока карета не остановилась.
Меня вытолкнули наружу, и в сгущающейся темноте я разглядел то место, куда меня привезли. Это были казармы королевского легиона – трехтысячного регулярного соединения, постоянно квартировавшего в Эйсе. Казармы занимали целый городской квартал и являлись своего рода маленькой крепостью, огражденной невысокими стенами, над которыми нависали крытые стрелковые галереи, а по углам периметра возвышались дозорные башенки.
Прямо передо мной стоял мощный, укрепленный контрфорсами бастион с узкими окнами на уровне стрелковых галерей и маленькой круглой башенкой на крыше. Судя по тому, что вверху ее на покосившемся флагштоке безжизненно висел королевский флаг, я догадался, что меня привезли в штаб легиона, являвшийся также и военной ставкой фаценской армии.
В стене под бастионом размещались двустворчатые ворота, окованные клепаным железом. Рядом в окружении сугробов пестрели полосатые будки охраны, в которых денно и нощно несли свою нелегкую службу часовые. Здоровые сами по себе, стоявшие навытяжку легионеры были одеты в овчинные дохи, сапоги на меху и шапки‑ушанки, отчего сильно смахивали на откормленных медведей. За подобную внешнюю неуклюжесть острые на язык иноземцы называли фаценских солдат топтыжками и косолапыми, правда, на последнее наши земляки сильно обижались и немедля давали почувствовать обидчику, насколько тяжела «лапа» у оскорбленного «медведя». Но, в общем, горских легионеров уважали. Это уважение они по праву заслужили проявленной доблестью – никогда Фаценцы не показывали врагу спины и никогда они не оставляли своих раненых на поле боя.
Впрочем, не на поле боя дисциплина у нашего, горского брата‑солдата всегда была не в чести – могли и в самоволку рвануть, и нахрюкаться до невменяемости, и ряшки друг другу надраить, и на посту уснуть. Их офицеры, конечно, тоже урожденные горцы и на многое закрывают глаза, но народное разгильдяйство в них отчасти урезонено армейским Уставом, поэтому иногда солдатикам приходится и расплачиваться за свои «подвиги». Но правильный боец, как известно, от побоев только крепчает – телом и духом – и от вольницы никогда не отступится.
Откуда, спросите вы, я, наемный сыщик, все это знаю? Так я отвечу: не потому, что профессия обязывает, а потому, что, как говорится, сам видел, сам участвовал. Расследователем я был не всегда и уж тем более им не родился. Зато, клято благодаря покойной матушке Империи, я родился военнообязанным, и по достижении совершеннолетия мне пришлось оттрубить полгода под имперскими знаменами. Скажете – мало? Но я, тогда еще восемнадцатилетний недоросль, попал в самую настоящую военную мясорубку, а мой отряд был диверсионным – то бишь состоял из потенциальных смертников, задачей которых было проникнуть в тыл противника, наделать там как можно больше шума и вернуться назад… по возможности. Так что, сами понимаете, мои полгода иного десятка стоят.
Хотя сейчас у нас войны, хвала Небесам, не было, тревожно‑окаменевшие лица офицеров, встречавших нас у ворот, навевали недобрые воспоминания. С таким выражением лиц горцы выходили на бой с превосходящими силами врага – честь не позволяла им отступить, а гордость – сдаться. Может быть, зная то, что творится в городе, служивые чувствуют, что война уже началась, но она – совсем не такая, к какой они готовились?
– Капитан Стренцис, – представился один из офицеров – заметно нервничавший высокий молодой человек, несмотря на ночной холод, облаченный единственно в латный доспех. – Я временно исполняю обязанности командира легиона.
Капитан в роли командира легиона, пусть даже на время?! Да, сегодня и в самом деле день чудес. Было бы еще понятно видеть в этой должности легата, пусть даже младшего легата. Но – капитан? Я уже заметил, что среди присутствующих не было ни одного старшего офицера, а Стренцис нервничал скорее не из‑за того, что происходит в Эйсе, а оттого, что на него одного свалился весь груз ответственности за происходящее в легионе.
– Мы желаем осмотреть место преступления, – раздраженно произнес Зарна, глядя на капитана снизу вверх, отчего возникало устойчивое ощущение, что шеф когорты вот‑вот бросится на собеседника и вцепится тому в горло. – Немедленно!
– Его Превосходительство не давали никаких указаний относительно вашего вторичного визита, – неуверенно произнес Стренцис. – Поэтому, согласно Уставу армейской службы, я должен…
Я так и не узнал, что предписывает в таких случаях Устав, – Зарна попросту оттолкнул капитана и быстрым шагом последовал к воротам. Видимо, крутой нрав начальника стражи здесь знали очень хорошо – никто и слова в ответ не пискнул. Нас поспешно проводили к воротам, но, кроме нас двоих, внутрь никто не вошел.
Свернув куда‑то вбок и пройдя еще пару дверей, мы оказались в маленькой проходной комнате – вокруг была темень кромешная. Кстати, ранее я приметил, что в здании не светилось ни одно окно. Когда тяжелая створка с лязгом захлопнулась за моей спиной, я вопросительно уставился на Зарну, суетливо разжигающего пару лампад. Шеф когорты какое‑то время отводил взгляд, но затянувшееся молчание смутило и его самого, и в конце концов Зарна устало выговорился:
– Сегодня утром на штаб королевского легиона было совершено нападение, при этом погибло почти все командование фаценской армии. Зачем, почему, каким образом? – никто не знает, поскольку свидетелей не осталось… почти. Его Величество настоятельно требует от меня выяснить, как подобное вообще могло случиться. Я лично осмотрел штаб, облазил здесь каждый угол на коленках, но толку – чуть… Короче, Райен. Я сегодня и без того в глубокой заднице – в это же Треклятое утро дезертировала почти вся моя когорта. А теперь еще и тут прокол… Поэтому я вынужден просить твоей помощи. Забудь про все недоразумения, которые были между нами. Если ты сейчас меня не выручишь, мне уж точно не сносить головы.
А что будет, если я откажусь? Резонный вопрос. Тогда, наверное, шеф когорты сам вспомнит про те самые недоразумения – терять‑то ему будет уже нечего. Учитывая, кто он есть такой и кто я по сравнению с ним, придется, конечно, согласиться, но…
– Конечно, я знаю твои условия, – спохватился Зарна, подумав, что я просто набиваю себе цену. – Вознаграждение будет более чем достойное. Ну так как, ты согласен?
Знаем мы вас, сильных мира сего. Когда жизнь начинает топить вас в дерьме – так вы на любые обещания горазды. Однако, как только утопающего вытащили из вонючей лужи и наступает пора расплаты, «благодетелю» перепадают лишь жалкие крохи от обещанного, а то и совсем ничего. Но такая уж неблагодарная стезя у нас, спасателей людских судеб, – можешь дуться на весь мир, но не моги отказать страждущему в помощи.
– Согласен, куда ж деваться, – с большим запозданием пробормотал я, принимая лампу. – Откуда начинать?
– Все происходило на втором этаже, – вздохнул Зарна с явным облегчением: похоже, он всерьез полагал, что я могу отказаться. Что ж, игру на нервах я тоже немножко освоил. – Там все осталось так, как было утром, только эти шишкоголовые все следы затоптали еще до того, как я сюда приехал. Но ты со своим зорким глазом и цепким взором…
– Да иду я уже, иду, не надо меня уговаривать, словно красну девицу, давно уже косы расплел… Ой‑ёкс, развели бардак, еще армия называется…
Уже на лестнице мне под ноги подвернулось жестяное ведро – зацепившись за него, я едва не приложился о ступени. Дальше было больше – в коридорах и комнатах ставки громоздилась опрокинутая мебель и снятые с петель двери, а по местами вскрытому полу были рассыпаны ворохи писем и карт. Создавалось впечатление, что по легионному штабу прошлись орды воинствующих миротворцев, изо всех сил постаравшиеся отомстить армии за то, что она смеет вмешиваться в мирную жизнь гражданского населения.
– И кто же здесь учинил такой разгром? – хмыкнул я, деловито прохаживаясь по россыпям бумаг и карт, многие из которых наверняка были секретными. – Только не убеждайте меня, что оно так и было.
– Это легионеры… – поморщился Зарна. – В поисках убийц они проявили чрезмерное усердие.
– Я, конечно, понимаю их настроение, но зачем же было двери снимать и полы в коридорах взламывать? Они что, убийц под косяками искали?
– Да тут одному офицеру из молодых с перепугу показалось, что какая‑то серая тень под плинтус шмыгнула. А народ у нас, сами знаете, мнительный и суеверный…
– Ну и как – нашли серого лазутчика?
– А как же, нашли, если начальство прикажет, наши доблестные бойцы кого хошь найдут. После нескольких часов усердных поисков легионеры изловили двух серых мышей и одну не очень серую, но очень злобную крысу. Все три были подвергнуты допросу с пристрастием, но отказались признаться в совершенном злодеянии, посему были прилюдно казнены на плацу. К этому делу даже протокол имеется…
– Бред… Это какой‑то бред… – тихо взвыл я, хватаясь за голову. – Совершенное безумие. Столько людей погибло, а они… Где их тела?
– Захоронены под кустиками на заднем дворе.
– Да вы что, тоже дуростью заразились?! Забудьте про несчастных грызунов! Где полтора десятка мертвецов? Их что, тоже под кустиками закопали?
– А‑а… Нуда, конечно, – поправился шеф когорты, поняв, что попал в глупое положение. – Их, наверное, вынесли во двор, на холод…
– Что значит наверное? – возмутился я, напустившись Зарну. – Вы не осматривали тела? Вы вообще здесь что‑нибудь осматривали? Знаете, я сильно разочаровался в ваших сыскных способностях.
Шеф когорты неопределенно пожал плечами – он, как и многие другие мои земляки, относился к покойникам с почтительным суеверием, выражавшимся в том, чтобы держаться от оных как можно дальше. Даже прикоснуться к усопшему считалось некоей непристойностью, а уж обшаривать мертвое тело было и вовсе святотатством.
Подобные предубеждения дошли до нас из глубин веков, когда культ умерших предков был единственной религией народа, а переход существа из живого в неживое состояние внушал благоговейный ужас нашим полудиким пращурам. Впрочем, я как характерный образец цивилизованного человека не видел в мертвых телах ничего такого сверхъестественного – с мертвецами тоже можно было общаться определенным образом. Конечно, покойники могли «сказать» гораздо меньше, чем живые, но все же и от них можно было получать интересные сведения. В особенности когда больше некого спросить.
В данном конкретном случае я выяснил три важных элемента случившегося. Во‑первых, все пятнадцать трупов, лежавшие рядком под навесом конюшни, были легатами и генералами. Неизвестный враг нанес удар в самое важное звено армии – старший офицерский состав. Исключением здесь был лишь вольнонаемный уборщик, работавший в штабе так давно, что все позабыли, как его зовут. На свою беду, воитель тряпки и ведра закончил свой бесконечный поединок с полами на первом этаже и отправился на второй как раз в тот момент, когда там разгулялась смерть.
Во‑вторых, у каждого из пятнадцати отсутствовал армейский жетон с именем и фамилией, коего у гражданского уборщика быть не могло в принципе – его жетоном и пропуском в ставку было жестяное ведро с клеймом легиона.
Наконец, все пятнадцать жертв были убиты одним способом – их задушили, да так крепко, что шея у каждого превратилась в сплошной синяк. Неудивительно, что никто из них не успел позвать на помощь, хотя она была так близка – всего лишь этажом ниже. Уборщик и здесь выделился. Похоже, когда пожилой мужичок добрался до второго этажа и увидал все то, что там творится, – у него стало плохо с сердцем, и бедняга помер, так сказать, по естественной причине. Зато своей бесславной кончиной он спас многих остальных, выронив ведро на лестницу и спугнув таинственного душителя.
Уже было ясно, что убийца орудовал в одиночку. Но были ли у него сообщники? А если нет, то как он мог проникнуть в здание, где почти на каждом углу стоит бдительный часовой?
Ответ на этот злободневный вопрос нужно было искать снаружи. Чем я немедленно и занялся, поскольку быстро наступавшая ночь грозила скрыть все возможные улики. Вдоволь полазив по грязным и покрытым пепельным налетом сугробам вокруг казарм, я убедился, что проникнуть внутрь незамеченным было совершенно невозможно – стены были достаточно крутыми, а наверху постоянно прохаживались часовые.
Я начал было склоняться к неестественной первопричине случившегося, но тут в свете факелов мое внимание привлек какой‑то отблеск. В ближайшем рассмотрении обнаружилось, что на высоте нескольких локтей от земли со стены ставки свисала тонкая стальная проволока.
Осторожно подергав за проволоку, я тут же отскочил – сверху по ней прилетел маленький изящный карабин. Теперь стало понятно, каким путем нападавшие попали на крышу ставки – по воздуху с чердака брошенного дома напротив.
Но как же они попали внутрь? Все крыши в казармах были крыты листовым железом во избежание пожара, бойницы в галереях были размером не больше тарелки, а окна второго этажа ставки оказались сплошь зарешечены. Оставались высокие декоративные бойницы на знаменной башенке, однако они были настолько узкими, что там застряла бы даже кошка. Но должен же, должен быть какой‑то путь. А если?..
– Этот флаг на башне – он когда‑нибудь опускается? – спросил я утопающего в снегах Зарну. – В случае траура в королевской семье, например. Или если вдруг порвется.
Вынырнувший из сугроба шеф когорты только пожал плечами, как бы говоря: «Какое это имеет значение?»
Но это имело значение – флаг не мог опускаться прямо через крышу. Вновь поднявшись на второй этаж, я залез в башенку через люк в потолке и обнаружил в ее кровле небольшой проем, сквозь который проходил флагшток. Раньше проем был закрыт железным фартуком, но теперь этот лист валялся у меня под ногами, а смятый и искореженный флагшток был наполовину вырван из пола и отогнут в сторону, отчего в образовавшееся отверстие залетали редкие пепельные снежинки.
Кто мог легко порвать листовое железо? Кто мог вырвать с корнем толстые болты в основании флагштока? Кто мог пролезть в дыру, где застрял бы и ребенок? У меня нашелся ответ, но уж очень не хотелось принимать его за истину.
По всем признакам это была Бледная Тень. Так называли данийских диверсантов‑одиночек за их невзрачную внешность и абсолютную скрытность. Обладая невероятной живучестью и нечеловеческой силой, эти люди (да и люди ли!) могли месяцами выслеживать жертву, пока не представится наилучший момент для единственного смертельного удара. Во время последней войны от их рук пали многие достойные полководцы Империи. И вот теперь для серых убийц вновь нашлась достойная работа – спрос на орудия убийства был, есть и будет всегда и в состоятельное мирное время даже более, чем в суровые военные годы.
У меня же оставался нераскрытым еще один вопрос: кто помог Бледной Тени попасть в здание? Железный люк, ведущий в башенку, не был взломан – его открыли изнутри. Но кто это мог сделать? Живых здесь не осталось, а мертвых генералов и несчастного уборщика, пришедшего драить полы, вряд ли можно было упрекнуть в измене.
А может быть, все же можно? В этом деле имелась одна неувязочка – та, о которую я споткнулся на лестнице. Бывалый уборщик, тем более армейский, не может не знать простую истину, что полы начинают мыть с верхнего этажа – в противном случае нижний придется убирать по‑новой. А этот «полотер» вернулся на уже вымытый второй этаж, причем с пустым ведром. Спрашивается – зачем он вообще туда пошел, если его конурка для инвентаря находилась внизу?
Я вновь отправился к телам. Уже было достаточно темно, но в свете факелов я устроил тщательный досмотр подозрительному трупу. Тщательно и неторопливо я ощупал все его складочки, залез во все дырочки и одну улику все‑таки высмотрел – на запястье старика обнаружилась расплывшаяся л выцветшая татуировка, явно напоминавшая паука с растопыренными лапами, расположившегося в центре сплетенной им паутины.
Это навело меня на мрачные воспоминания. Черный паук был символом некоей преступной организации, столь же таинственной, сколь и могущественной, – они с легкостью могли настрополить народ на мятеж или устроить государственный переворот. По ходу своих былых расследований я пару раз наступил на их неуловимые хвосты. В последний раз это случилось прошлой зимой, когда человек с пауком на запястье предложил мне работать на них. Конечно, я отказался: мне ли не знать, что случается с теми, кого принимают на работу в буквальном смысле с ножом у спины. И тогда мне недвусмысленно намекнули, что, если я еще хоть раз затрону их интересы, некий господин Райен бесследно исчезнет из этого мира.
И вот теперь я вновь попал к «паукам» на прицел… Чувствую, Конец Света не помешает им устроить мне «темную» по полной программе. Что же мне теперь делать?
– Ноги делать! – патетически изрек Зарна, которому я изложил все свои подозрения. – Я тебя сейчас защитить не смогу. И никто не сможет. Хотя, может быть, тебе поможет тот, кто, находясь в ставке в момент нападения, все же сумел уцелеть.
– Живой свидетель? Что ж вы раньше‑то про него молчали, пока я тут по сугробам шарился?!
– Я не упомянул об этом человеке лишь потому, что свидетелем его сложно назвать. После вчерашнего бурного празднества и последовавшей за ним бессонной ночи он, приняв снотворное, отсыпался в собственной комнате и благополучно проспал нападение на ставку. Он бы и дольше спал, если бы легионеры дверь не взломали.
– И кому же у нас дозволено дрыхнуть на службе у Его Величества? – съязвил я, живо представив эту двусмысленную ситуацию. – Какому‑нибудь старослужащему интенданту? Или главному легионному старшине?
– Нет‑нет, куда ему до них… Он всего лишь командир королевского легиона. Его имя – Альдан Гористок.
– Генерал Альдан Гористок, – донеслось со стороны открывшихся ворот. – С кем имею честь?
– Мельвалиен Райен, частный расследователь, – представился я, обращаясь к надвигающемуся сгустку темноты.
Темнота раскрылась внезапно, словно черная занавесь была сорвана с броского, только что написанного холста. Тот, кто хоть раз видел Альдана Гористока, не забудет его никогда – его образ был настолько цельным и законченным, что казалось бессмысленным добавить в него еще что‑нибудь. Ну а сейчас командир легиона выглядел так, словно сошел прямо с полотна: идеально сидящие одежды и латы, идеальная выправка, идеальное лицо, идеальные серо‑голубые глаза, в которых отражался идеальный расчетливый разум.
Конечно, я прекрасно понимал, что идеалов не бывает, но при взгляде на эту ожившую картинку других эпитетов и подобрать было нельзя. Даже если какие‑то изъяны и имели место, но все они удачно скрывались затемненными полутонами.
Вы несколько озадачены, что в описании генерала Гористока я отошел от обычного сыскного стиля «телосложение – черты лица – особые приметы»? Эта необычность объясняется тем, что имярек, обладая полным набором признаков командирской натуры, также являлся и прекрасным художником. Как уж в нем уживались «стрекоза» и «муравей», про то мне неведомо, но Альдан Гористок всегда шел по жизни со шпагой в одной руке и с кистью – в другой. Волею судеб нам приходилось встречаться пару раз мимоходом, и возможно, генерал‑живописец даже запомнил, как меня зовут. Во всяком случае, при последней нашей встрече он обещал написать мой портрет.
Забыл, наверное… А сейчас ему тем более не до того. Состояние духа у командира легиона было отнюдь не художественное, от него просто‑таки веяло тревогой и озабоченностью. Одна рука постоянно лежала на эфесе, в другой генерал крутил какую‑то книжку в тисненом переплете из красной кожи. И еще меня сильно встревожили его глаза – в них постоянно вспыхивала искра чего‑то странного, пугающего и вместе с тем – разумного.
– Кажется, мы с вами уже когда‑то встречались, не так ли? – неожиданно мягко обратился ко мне Гористок, но вдруг в его голосе зазвенела сталь обнаженного кинжала, до времени спрятанного под подушкой. – Что нам скажет господин Райен?
– Я тут покрутился и кое‑что высмотрел… – ответил я и вдруг, сам того не желая, выложил Гористоку все свои изыскания и предположения, даже те, про которые я умолчал шефу когорты. После того, как умолк язык‑предатель, первым моим желанием было прикусить его как следует, чтобы впредь не зарывался.
– Ясно. А что думает об этом господин Зарна? – с заметным холодком произнес генерал – сталь на мгновение мелькнула из‑под подушки и вновь скользнула обратно в пуховую засаду.
– Я? Но я же – попытался оправдаться начальник стражи, но тут же выпалил все, что у него обреталось в голове.
Может быть, впервые в жизни он ни разу не покривил душой, ибо я та‑акое от него услышал, что мне стало неуютно даже стоять рядом с этим… этим… даже слова подходящего не могу подобрать. После такого исповедания Зарна сначала густо побагровел и напрочь умолк. Зато заговорил сам Гористок, причем в своем странном командно‑художественном стиле:
– Все, что вы оба сейчас мне рассказали, очень интересно, однако совершенно бесполезно, потому что в своих расследованиях вы так и не выяснили суть всего случившегося. Но это – не ваша вина, поскольку вы видели только один Уголок огромного полотна и еще не видели всей панорамы. Впрочем, я и сам не представляю, что знаменует эта странная и страшная картина, но я хотя бы понял ее стиль. Главная Цель ваших «паучьих» убийц – я, поскольку за сегодняшний День было совершено три покушения на мою жизнь. Первое нападение было совершено сегодня ночью, вскоре после того, как я был срочно вызван к Его Величеству, – в мое поместье ворвалась пьяная бесчинствующая толпа, после чего от особняка мало что осталось. Затем утром последовал приснопамятный налет на штаб моего легиона – и здесь мне лишь
Удом удалось спастись. Наконец, в полдень вблизи королевского замка мой эскорт попал в засаду – в жестокой схватке на городских улицах погибла большая часть моей охраны и около десятка нападавших. У каждого из мертвых убийц на руках были такие же паучьи метки, а одеты они были в черные плащи городской когорты. Конечно, убийцы могли и переодеться, выдавая себя за стражников, но одного из них я узнал в лицо. Он действительно  служил в когорте. Как вам такая экспозиция?
Я тут же метнул вопросительный взгляд на Зарну. Шеф когорты, еще недавно бывший пунцовым, мертвенно побледнел и принялся иступленно грызть ногти, иной раз попадая и по пальцам.
– Я… Я не знал… Я ничего не знал, – заунывно пробормотал он. – Я не виноват… То есть я, конечно, виноват, но…
– Его Величество решит, как поступить с вами, – поморщился Гористок. – Но пока он это решает, я не собираюсь дожидаться, когда меня убьют ваши бывшие подчиненные, и намерен предпринять некоторые ответные меры. Поэтому отдайте мне бумагу, господин начальник стражи.
– Какую бумагу? – пролепетал Зарна, вжимаясь в угол. – О чем вы?
– Королевский указ «Во имя и от имени», врученный вам сегодня утром. Теперь предоставляемые им полномочия полностью переходят ко мне.
– Это… Это неправильно, – простонал сломленный начальник стражи, но указ все же отдал. – Я все могу объяснить…
– Уж постарайтесь, – сухо кашлянул генерал, брезгливо принимая запачканный свиток. – Вам надлежит немедленно явиться в королевский замок. А что же касается вас, господин Райен, то я настоятельно советую вам не испытывать терпение венценосной особы. Его Величество Владимекс Первый ожидает вас уже несколько часов.
– Неужели? Впервые об этом слышу. Возможно, кое‑кто просто забыл мне об этом сообщить, – честно признался я и с подозрением покосился на Зарну.
Уничиженный шеф когорты потупил взгляд – возможно, он в мыслях уже примерял себе петельку на шею. А генерал Гористок уже собирался покинуть нас, но вдруг спохватился, снова подошел ко мне и внимательно осмотрел с разных сторон, словно запоминая все черты моего лица.
– Когда‑нибудь я все‑таки напишу ваш портрет, – задумчиво произнес он, отстраняясь для того, чтобы запечатлеть общий ракурс. – В вас есть что‑то такое… необычное. Возможно, эта необычность заинтересует и еще кое‑кого, но вам этот интерес доставит большие неприятности. Так что мой вам совет – остерегайтесь необычных предложений и тех людей, из чьих уст они прозвучат.
– Кого остерегаться? – не понял я, но Гористок меня не слышал, словно говорил с самим собой:
– На этом мы пока попрощаемся. Но меня не оставляет предчувствие, что мы с вами еще встретимся. Честь имею, господин расследователь.
Слегка козырнув, командир легиона направился в глубь двора и уже через несколько шагов совершенно растворился в ночи. А нас с Зарной ждала другая дорога – пред светлые очи Его Величества.
Королевский замок находился в нескольких кварталах от казарм легиона, но улочки здесь были темные, узкие и извилистые – очень подходящее место для засады. Несколько тягучих минут мне пришлось понервничать, но вскоре колеса экипажа загрохотали по подъемному мосту замковых ворот.
Уже наступила глубокая ночь, звезды усеяли небосклон, и в их неясном свете я различил нависшие надо мной башни и стены. Мрачная громада фортификаций замка подавляла и заставляла затаить дыхание – здесь не было никаких архитектурных излишеств, и все строения были подчинены оборонительному характеру, отчего цитадель по праву считалась неприступной.
Пока я глазел по сторонам, шеф когорты успел сходить перекинуться парой слов с замковой стражей. Разговор велся на повышенных тонах, и когда Зарна вернулся, на него жалко было смотреть – похоже, местные охранники недолюбливали когорту. И теперь, когда ее начальник оказался в опале, они не преминули облить его словесной грязью. Конечно, Невелика честь пинать упавшего, но ведь могли бы и на самом деле побить…
– Следуй за мной, – сухо сказал Зарна и устремился в глубину двора. Как он ориентировался в путанице полутемных коридоров и галерей – непонятно, но двигались мы очень быстро. Внезапно за очередной дверью оказался огромный, ярко освещенный Приемный зал. Повидал за свою жизнь я, конечно, многое, но от такого богатства и роскоши у меня просто дух захватило. С потолка свисала огромная хрустальная люстра, сияя сотнями огней и раскидывая миллионы бликов по мраморным стенам, по удивительно мягким коврам на полу. А золото! Оно было везде: золотые колонны, золотая лепнина, золотой занавес, прекрасная мебель отделана золотом, даже дверные ручки, и те из золота. Шеф когорты вдруг куда‑то исчез, а я еще долго стоял и смотрел, разинув рот, как деревенский мальчишка, сраженный таким великолепием.
– Что, удивлен, никогда такого не видел? – произнес откуда‑то сбоку приятный и такой знакомый женский голос. – Какое зрелище – знаменитый расследователь в совершенном изумлении!
Еще до того как я обернулся, я уже знал, кто эта женщина. Воистину она достойна навсегда остаться в моей памяти. Год назад, в морозную, вьюжную ночь, когда все мало‑мальски разумные люди, включая меня, спокойно спят в своих теплых кроватках, в мою дверь робко постучали. Как Кларисса услышала этот стук сквозь дикое завывание ветра, для меня загадка. Так или иначе, она бесцеремонно растолкала меня и затащила в гостиную, несмотря на мои нешуточные угрозы уволить ее поутру. Окончательно продрав глаза, я увидел у камина весьма симпатичную девушку невысокого роста, худенькую, но крепкую, с крупными, глубокими и очаровательными карими глазами. Ее роскошные длинные иссиня‑черные волосы, когда‑то уложенные в дорогую прическу, теперь были безжалостно растрепаны и спутаны ветром. Наша нежданная гостья неподвижно сидела в кресле у потухшего камина, окоченевшая и белая как полотно, снег еще лежал на ее плечах, и лишь едва заметное прерывистое дыхание обнадеживало, что она скорее жива, чем мертва. Мы с Клариссой, прилагая все мыслимые усилия, несколько часов приводили ее в чувство. Уже под утро, одетая в теплый тетушкин халат и с чашкой травяного настоя в руке, она представилась. «Сандра, леди Гористок». Ее рассказ был удивительным и трагичным.
Когда на Южной Земле завершилась многолетняя война между данийской Коалицией и Империей, и последняя потеряла все свои владения на континенте, Фацения, до того два века бывшая имперской провинцией, стала самостоятельным государством.
Тогда, четырнадцать лет назад, после проигранных боев в Травинате остатки разбитых имперских войск спешно отступали на запад, к морским портам. Падение Империи казалось столь очевидным и неизбежным, что фаценская дворянская элита, всегда державшая нос по ветру, поспешила присоединиться к наступавшим победителям. Несколько десятков самых влиятельных феодалов спешно собрались в цитадели Эйса – самом крупном и самом укрепленном замке в Фацении. При большом стечении людей они торжественно отреклись от имперского наследия; провозгласили независимость Фацении и послали делегацию в ставку Коалиции с просьбой о вступлении в ее ряды.
Однако вся затея мятежников могла в одночасье провалиться. Поздней апрельской ночью, когда ликовавшие аристократы предавались пьянству и разврату, в замок ворвался небольшой отряд имперской гвардии во главе с имперским распорядителем по Фацении. Еле державшиеся на ногах дворяне были арестованы и заперты в подвале, но просидели там недолго. Самый опасный враг Империи – граф Лоран Гористок, за день до того назначенный командующим армией Фацении, – всю ночь провел в городе, лично вербуя добровольцев, и избежал плена. Утром тысячи горожан, вооруженных дубинками и дрекольем, окружили цитадель, а Гористок, воспользовавшись потайным ходом под стенами, провел внутрь отряд наиболее опытных и отчаянных бойцов. В ожесточенной схватке они оттеснили врага от ворот и опустили мост, Что и предрешило победу. В одиночном поединке Гористок смертельно ранил распорядителя, и тот, испуская дух, проклял своего убийцу, всех его родственников и потомков.
Всю эту историю я слушал вполуха, уделяя большее внимание разглядыванию своей юной собеседницы. О тех легендарных событиях знает, наверное, каждый ребенок в Фацении, было написано несколько книг, сложено множество песен, анекдотов и баек. Граф Гористок стал национальным героем, получил множество наград, титулов и умер три года назад тихой и спокойной смертью в окружении своей многочисленной родни. На центральной площади Эйса ему поставлен памятник, его именем названа центральная улица, у его гробницы денно и нощно стоит почетный караул. Наконец, его сын (тот самый, с которым мне довелось встретиться сегодня) назначен командиром королевского легиона.
«Родственник у Сандры знатный, интересно, кем она ему приходится?» – лениво думал я, потягивая тягучий настой.
– Да вы меня не слушаете! – внезапно воскликнула она, перебив мои мечтательные размышления.
– Да я пока и не слышу ничего, что бы могло заинтересовать меня как расследователя! – обиженно пробормотал я.
– Проклятие сбылось, – чуть слышно произнесла она, и по ее щеке скользнула слеза.
Из ее сбивчивого рассказа выяснилось следующее. На прошлой неделе в страшных муках умер ее деверь Клайм Гористок. Поначалу этому не придали особого значения, посчитав, что причиной тому стало беспробудное пьянство. Но когда перебирали его бумаги, Сандра нашла необычный желтый конверт‑письмо с единственной фразой «Время настало!». Через несколько дней такое же письмо получил ее муж, Радан. Сандра подняла панику, но Радан не придал этому значения.
И вот прошлой ночью, проснувшись в странной тревоге, Сандра увидела тень, метнувшуюся из их спальни. Утром Радан уже метался в горячке, а к полудню повторил судьбу отца. Весь остаток дня Сандра провела как в трансе, а когда стемнело, с ужасом осознала, что находится одна в пустом мрачном доме. В голове молотом стучали последние слова умершего: «Найди сыщика Райена». Когда совсем стемнело и по углам начали мелькать тени, страх окончательно переборол разум и бросил несчастную девушку на городские улицы, в объятия пурги.
Наш город совсем не маленький, меня знают немногие и большей частью в преступно‑властных кругах. Как она смогла найти мой дом ночью и в такую погоду? Я невольно проникся уважением к этому хрупкому на вид созданию, и это чувство все более увеличивалось во время дальнейшего нашего знакомства, пока я занимался расследованием этого странного и запутанного дела. Постоянно нагнетаемая опасность и страх перед неизведанным не сломили ее. Наоборот – на моих глазах скромная, нервная девушка превращалась в решительную, хладнокровную и прекрасную женщину, и мои симпатии к ней постепенно возрастали. Те дни оставили в моей памяти яркие воспоминания. Произошло еще несколько загадочных смертей в клане Гористоков, пока я не вышел на убийцу. Последнее письмо‑предупреждение получила Сандра, но мы уже были готовы к такому повороту событий, устроив засаду в ее доме.
Тогда я недооценил хитрость и проворство злодея. Миновав внешние кордоны стражи с помощью пресловутого указа «Во имя и от имени…», он вывел из строя всех моих наемников (а ведь они были мастерами «плаща и кинжала»), затем в короткой схватке обезоружил вашего покорного слугу, стоявшего на последнем рубеже у дверей спальни, и наслаждался моим беспомощным видом, держа острие шпаги у моего сердца.
А я смотрел в его черные, бездонные, горящие призрачным огнем глаза, глаза смерти, и проваливался, падал в сумрачную пропасть. Это мгновение длилось вечность. Но вечность закончилась – в горло убийцы со свистом врезался короткий кинжал с блистающим орлом на лезвии – гербом рода Гористоков. На пороге спальни стояла Сандра, и ее глаза горели неукротимым пламенем – огнем жизни и мести. Когда она так ловко научилась метать нож? Я вновь перевел глаза на убийцу, упавшего передо мной на колени. Из его развороченного горла фонтаном била кровь, а он смотрел в мои глаза и смеялся. Странно и жутко, люди так не умеют.
Но так или иначе, он умер, и убийства прекратились, из Чего следует, что все эти злодеяния – человеческих рук дело, порождение извращенной человеческой души. А как же тогда проклятие, где граница между миром идей и миром реальности? Что заставляет человека совершать такое?
В конце концов, я сыщик, а не философ, на эти вопросы я не мог, да и не пытался найти ответа. А вот Сандра… Я так и не признался ей в своих чувствах, не хотелось разрушать прекрасный идеал. Мечта должна оставаться недостижимой, все время быть вдали, как горизонт, иначе она погибнет. Но в глубине души я все же надеялся и ждал, каждый день ждал, что в мою дверь вновь робко постучится маленькая ручка и нежный колокольчик ее голоса прозвенит: «Здравствуй, Валиен, я пришла к тебе навсегда».
Увы, это были мечты, всего лишь мечты, больше года минуло с тех событий. Но Сандра совсем не изменилась, все такая же блистательная и очаровательная, лишь в уголках ее глаз затаились печаль и тревога.
– Здравствуй, Валиен, – продолжала она с улыбкой, видя мое смущение и недоумение. – Вот и вновь свиделись, волею Небес, не в последний раз.
– Так это ты меня вызвала? – наконец‑то сумел выдавить я. – С такой свитой, зачем?
– Я… то есть Его Величество, но идея была моя. А без них ты не дошел бы и до соседней улицы, поскольку весь город охвачен смутой. – Ее слова журчали как весенний ручеек, плавно и звонко, и возразить что‑либо в ответ уже не хотелось.
– На тебя невозможно сердиться, Сан, – вздохнул я. – Твой ангельский голосок пленит любое сердце. И я полагаю, Его Величество – не исключение, правда?
Сандра хитро прищурилась, но ничего не ответила, указав на противоположную дверь.
– Он не любит долго ждать. Пойдем, – поторопила она, открывая двери.
Его Величество король Фацении Владимекс дар Владимекс… Звучно, не правда ли? Вот только король нашей горной, свободной и нищей страны в сравнении с данийским или даже с сасминским правителем – все равно что деревенский лавочник рядом с городским купцом. Не тот уровень, увы. На знаменитом дворянском «слете» четырнадцатилетней давности негласный лидер мятежников – граф Владимекс Пупик был избран временным правителем и направлен на переговоры к данийцам, чьи передовые отряды уже начали разорять фаценские земли. Успешное заключение союза утвердило его приоритет. А спустя шесть лет Владимекс, к тому времени уже безраздельно правивший страной, с согласия данийского Регулатория провозгласил Фацению королевством, а себя – ее пожизненным правителем Владимексом Первым фаценским (естественно, про прежнюю глупую фамилию все сразу же «забыли», поскольку король является отцом всей нации и именоваться должен соответственно).
Коронация происходила с большой помпой и размахом, вино и пиво лились рекой, а гулянья длились целых три дня. Давясь в восторженной толпе перед замком, я сумел даже разглядеть его. Ничего особенного новый «лидер нации» не представлял – среднего роста, худой, с редкими, наполовину выпавшими волосами, с острым носом между тусклыми глазами и вдобавок бледный как мел, словно никогда на солнце не выходил.
Лично мне он показался трусом и скупердяем. Как в воду глядел – с той поры ни одного всенародного праздника, никаких торжеств, выездов, турниров – ничего. Простые люди короля вообще не видели, подчас даже сомневались в его существовании, зато костерили вдоль и поперек за возросшие налоги. Теперь‑то мне стало ясно, куда пошли народные денежки, – вон какие здесь люстры!
Несмотря на то что я за свою недолгую сыскную карьеру Успел раскрыть два заговора против Короны и даже предотвратить самую настоящую революцию, с самим королем мне встречаться не доводилось, а в лучах моей заслуженной славы совершенно незаслуженно грелись те, кто не имел к ней совершенно никакого отношения. Мне же предлагали довольствоваться скромными вознаграждениями и радоваться, что остался живым там, где многие большие люди лишались должностей, а иногда – и голов.
Что ж, я – маленький человек, но я дождался своего звездного часа, и теперь сам король призвал меня на помощь. Такое льстит, еще как льстит. Но вот и она, заветная дверца к счастью, которое еще надо заслужить.
Я почему‑то наивно полагал, что правитель страны всегда сидит на троне, с короной на голове, держа в руках атрибуты власти. Здесь же все оказалось куда прозаичнее. Мы вошли в маленькую комнату, скромно обставленную по сравнению с предыдущей, но так же хорошо освещенную. В углу исходил жаром огромный камин. С первого взгляда мне показалось, что в комнате никого нет, но затем от камина донесся возмущенный голос:
– Это он, Сандра? Зарна, я знаю, что там – безвластие и хаос, но уже прошло четыре часа! Ты что, сам по всему городу его искал! Под твоим началом больше тысячи человек, где они?!
Тут я различил‑таки в кресле у камина королевский силуэт. На фоне пылающего камина было невозможно различить черты его лица, зато он нас видел в прекрасном освещении.
– Разбежались, как только новое солнце в небе появилось, – хмуро ответил Зарна, только что закончивший свой доклад о «своем» расследовании в ставке легиона. – Они обычные люди, вот и…
– А я тебе скажу, где они! Лавки грабят и поместья обчищают! А во всем виноват ты – набрал проходимцев в когорту! И не просто бродяг, а самых натуральных бандитов и наемных убийц, – генерал Гористок очень подробно доложил мне обо всех покушениях на его жизнь. Между прочим, его легион почему‑то не разбежался, все до единого солдата сидят в казармах!
– Потому что он их там запер и стрелков на крышах посадил, – возразил Зарна. – А за изменой городской стражи стоят враги нашего государства. Какие‑то пришлые люди, внедрившиеся в ряды когорты, настрополили моих бойцов на бунт, подкупив их фальшивыми деньгами. Но я уже собираю новую когорту – многие обманутые стражники одумаются и вернутся уже сегодня. Те же, которые не внемлют разуму, будут объявлены дезертирами и в течение двух дней будут изловлены и жестоко казнены. Если я не смогу исполнить свои обязательства, то сам лягу под топор.
Но Владимекс уже не слушал его, пристально разглядывая меня. Мои глаза наконец привыкли к огненному фону – теперь и я видел Его Величество. Ничего нового в облике, все такой же облезлый и невзрачный тип. Без роскошной шелковой мантии, в байковом домашнем халате, он более напоминал скрягу‑ростовщика и… Хм! Что уж тут говорить – горцы мы, наивный и недалекий народ! И король наш истинный горец – дворец золотом отделан, а у монарха на ногах рваные тапочки. Тут Владимекс пресек в зародыше мои размышления о национальных особенностях, произнеся, а точнее, проскрипев следующее:
– Расследователь Райен, вы считаетесь лучшим знатоком своего дела в Эйсе, потому я и пригласил вас сюда. Разберитесь, что у нас творится. Я понимаю, задание довольно сложное, но и оплата будет соответствующая: замок на побережье, дворянский титул, двести тысяч золотом, королевская пенсия, еще что‑нибудь по вашему желанию… Вас что‑то смущает? Можете спросить, – заметив мое недоумение, изрек он, откинувшись в кресле. 4
– Ваше Величество имеет в виду беспорядки в городе или в когорте? – осторожно спросил я, пытаясь сообразить, что означает слово «у нас». – Заговор, переворот, мятеж – что?
– С бардаком, творящимся в нашей столице, будут разбираться те, кому это положено по должности, а именно командир моего легиона и стоящее рядом с вами воплощение бездарности, если я его все‑таки сегодня не четвертую, – раздраженно проворчал король. – У вас, мой дорогой подданный, задача посложнее будет. Второе светило видели? Вот и Узнайте, откуда оно взялось на нашу голову!
У меня душа в пятки ушла. Куда там в пятки – в подошвы, в ковер под ними! Я же не бог!
– Э‑э‑э… – только и сумел произнести я. Владимекс скривился, будто укусил недозрелое яблоко,
Но с ухмылкой продолжил:
– Что, в коленках слабость, до Небес не добраться? Так вам туда пока рановато – на земле грешной дело найдется. А суть его в следующем: у нас тут попытался один знаток от магии залезть в эфиры и оттуда выяснить первооснову произошедшего. К сожалению, о полученных результатах он доложить не успел – помер в самый ответственный момент. Так вот, для начала вам стоит разобраться в причинах его смерти и выяснить, сумел ли покойник узреть хоть что‑нибудь в этих самых эфирах. Можете приступать прямо сейчас. Вот аванс. – На стоявший между нами столик полетел увесистый мешочек. – Остальное по мере надобности будет выдавать Фрай Таниус, ваш будущий… м‑м… телохранитель. Таниус, выйди, пожалуйста!
Владимекс вяло махнул рукой, и за моей спиной зашуршали раздвигаемые портьеры алькова. Обернувшись, я с изумлением узнал того самого громилу, который вышиб мою дверь. Но какая разительная перемена – если в латном доспехе он создавал монстрообразное впечатление, то сейчас, в сером, расшитом золотом мундире офицера замковой охраны, выглядел бесподобно. М‑да… Наверное, при виде такого  представителя нашего пола у любой женщины сердце затрепещет в груди, как голубь. Я бы не сказал, что Таниус был красавцем, но в нем чувствовалась истинная мужественность. Выше меня на голову, стройный, широкоплечий и мускулистый, короткие черные волосы, жесткие черты лица, орлиный профиль и голубые глаза. Вот он – рыцарский образ, шагнувший в реальность прямо из девичьей мечты!
– Капитан Фрай Таниус – первый клинок страны и командир моей личной охраны, – продолжил Владимекс. – Он будет помогать вам в вашем расследовании и ответит на все остальные ваши вопросы. Теперь все свободны, – закончил король, вновь махнув рукой, на этот раз в направлении двери, но, как будто спохватившись, добавил: – Сандра, останься со мной.
Отвесив поклон и повернувшись, я встретился с ней глазами, а она потупила взгляд, проследовав мимо меня. Что ж, у каждого из нас своя судьба, и каждый творит ее своими руками. Я ее понимал и принимал ее выбор – возможно, я бы и сам на ее месте поступил так же.
Хотя на своем месте мне от этого было не легче, и в душе все же оставался горьковатый осадок. И все же я был горд за Сандру и за то, чего она добилась. Пусть она и стала королевской фавориткой, но она никогда не будет королевской прислугой – скорее, Его Величество попадет в паутину ее очарования.
А у нас – своя дорога. В сопровождении Таниуса и Зарны я вышел в Приемный зал. За время моего отсутствия здесь появились еще трое людей, тихо беседовавших друг с другом. Двух, стоявших ко мне лицом, я знал по моим предыдущим делам.
Первым был главный стратег фаценской армии генерал Андрадо, которого король недолюбливал за прямоту и упертость, но отправить в почетную ссылку‑отставку не решался – старый вояка командовал легионами еще во время войны, а теперь оставался единственным боевым полководцем на всю Фацению.
Вторым был адмирал Варранкис, опять же единственный в Фацении настоящий морской капитан, обучавшийся когда‑то аж в самой Империи, за океаном. Ныне он командовал флотом Его Величества – десятком старых имперских галер, которые предыдущие хозяева попросту бросили на берегу, вполне обоснованно опасаясь выходить на них в открытое море по причине ветхости кораблей, и еще небольшим морским бригом, капитаном которого Варранкис как раз и являлся.
Третий человек, одетый в просторную белую накидку без знаков различия, не только не повернулся в нашу сторону, но и умолк при нашем появлении. Судя по осанке, по манере держаться и по длиннющему, почти доходящему до колен хвосту из волос каштанового цвета, это была женщина – прекрасно сложенная, хотя и необычайно высокая для горянки. Но мою догадку смущали ножны длинного клинка, чьи очертания угадывались под одеждой. И еще я отметил, что капитан Фрай тоже заинтересован этой странной особой.
Что касается командующих армией и флотом, то в их присутствии здесь как раз не было ничего необычного – странно было бы, если бы в такое смутное время их не вытянули из опочивален пред светлые очи Его Величества. Но эта дама – кто же она такая и что здесь делает?
Мы вышли в коридор. На языке вертелась уйма вопросов, однако, прежде чем я открыл рот, Таниус молниеносно поймал мое запястье и защелкнул на нем серебряный браслет.
– Королевский подарок, – глухо пробурчал он.
Браслет представлял собой узкую и тонкую полоску в полтора пальца шириной. Удивительно то, что никакого соединения я не обнаружил, как будто он сросся прямо на моей руке. Такой же я увидел на Таниусе. Чудная штучка – видимо, Владимекс раздает такие особо доверенным людям. Однако сейчас мне было не до браслета – королевская речь стучала гулкими ударами пульса в моих висках.
– Что же мне теперь делать? – обреченно спросил я, переводя взгляд с одного на другого.
– Ноги делать! – осклабился глава когорты, повторяя свою любимую шутку, но тут же, поймав ледяной взгляд Таниуса, сделал серьезное лицо. – Следуй за мной, объяснения получишь на месте.
– Не забывай про мой шлем, вредитель, – его ремонт обойдется в пару сотен марок, – сказал как отрезал командир стражи и поспешил за ним следом.
– А кто мне заплатит за разбитую дверь? – возмущенно воскликнул я на ходу. Ответа не последовало, да и быть не могло, – эти господа никогда не платят, зато, случись что, сдерут с тебя три шкуры.
И вновь – коридоры, коридоры, полутемные и безлюдные, лишь беспокойное эхо наших шагов разгоняло их липкую тишину. Говорят, что в замке можно запросто заблудиться. А еще ходят слухи, что некоторые пути здесь уставлены ловушками для незадачливых воров, – этот факт мне совсем не хотелось подтвердить, потому я уже не смотрел по сторонам, а лишь пытался не потерять из виду своих провожатых, которые почти бегом неслись по лестницам и переходам. Наконец мы вылетели через какую‑то маленькую дверь во двор, как в темную пасть чудовища. Луна уже зашла, в ночном мраке ярко горели звезды, обозначая контуры стен, немногим ярче звезд светился одинокий факел в сотне шагов от нас.
С первыми глотками влажного, отдающего дымом и нечистотами ночного воздуха бесплотные духи отчаяния, жестоко терзавшие мою измученную душу, были сломлены лихой атакой сыскного азарта. Я понял, куда мы направляемся, – впереди, словно рыбья кость, впивалась в небо одинокая башня, называемая «Жезл», средоточие колдовства и магии в Эйсе.
Магия… Она везде и повсюду. Если верить тем умникам, кои, задрав нос, ходят в разноцветных балахонах и напыщенно именуют себя супермагистрами, грандмастерами, чародеями девятой категории и прочими заумными титулами, то любой предмет, хотя бы даже камень из мостовой, обладает некоей астральной оболочкой. Что уж там говорить о той куче бесполезных оберегов и амулетов, которые эти господа всучивают обывателям, спасая их от «ужасных мук» и «безвременной кончины». Собственно, ничего сверхъестественного в этом деле нет – сообразительные пройдохи всегда наживаются за счет наивных простаков, и магия тут совершенно ни при чем.
Я же вопреки собственному «говорящему» имени в простаки записываться не подряжался, поэтому никакие талисманы и иже с ними на себе не ношу. И, как это ни странно, жив пока… Однако магия магии рознь, водятся в нашем мире и настоящие чародеи, которым сотворить смертоносное заклинание все равно что нормальному человеку посморкаться. И если такой высокий волшебник вдруг возжелает испытать вашу электропроводимость шаровой молнией – не спасут никакие амулеты, хоть обвешайся ими с ног до головы. Я по своему опыту, а если сказать точнее – по опыту своей подпаленной шкурки усвоил, что подобных искусников лучше обходить третьей улицей. А уж если случится несчастье столкнуться нос к носу, лучше всего прикинуться фонарным столбом – авось не заметит и мимо пройдет.
Так вот к чему это я – в Эйсе обретался лишь один умелец такого уровня, по имени Аргхаш Эфирный, он же архимаг всея земли фаценской. Прочая местная околомагическая шелупонь ему и в подметки не годилась, а настоящих конкурентов он выжил еще четырнадцать лет назад, когда явился неизвестно откуда и помог тогда еще графу Владимексу «стреножить» неугомонную феодальную элиту и стать единовластным правителем.
За свои заслуги Аргхаш получил узаконенную власть над семи колдунами страны и сторожевую башню замка для обустройства собственной резиденции. Жизнь и деяния придворного чародея были скрыты для обывателей непроницаемой завесой секретности – в городе ходили зловещие слухи о клетках с людьми в подвале башни, о кровавых жертвоприношениях детей и изуверских опытах над преступниками, тела которых впоследствии скармливали кровожадным чудовищам. Выслушивая россказни «очевидцев», я только усмехался, удивляясь, как могут разумные люди нести такую чушь, но волнующий ореол загадки притягивал меня, как магнит. И теперь, хрустя слегка подтаявшим снегом, я иду во мраке ночных тайн к факелу познания.
Какая удивительная дверь в башню, вся в рунах и гексаграммах, наверное, это надежная защита от враждебного колдовства. Заглядевшись на причудливые узоры, я неожиданно споткнулся обо что‑то и изящно влетел головой в сугроб. Это тебе урок, Валиен, – от магии всегда жди подвоха!
Сугроб был не просто кучей снега – из него торчали две пары окоченевших ног. Что ж, мне не привыкать иметь дело с замерзшими трупами, работа такая. Вставая, я оглянулся назад, и увиденное меня весьма озадачило: тот предмет, который так некстати подвернулся мне под ноги, оказался мощным оконным переплетом с верхнего этажа, причем выбит он был вместе с простенками – обломки камней валялись повсюду. А ведь эту раму и вдесятером не поднять!
– Как тебе это, а? Эй, сыщик, язык проглотил? – с ухмылкой произнес шеф когорты, глядя на меня. Удовлетворившись моим глупым видом, он ткнул пальцем в сугроб. – А здесь у нас полевой морг, он же морозильник. Вот этот (для наглядности Зарна пнул ближайшую ногу, отозвавшуюся звуком замерзшего полена) – господин архимаг, а второй – его ученик. Их сверху притащили и снежком присыпали, чтобы хоть после смерти не смердили, паскудники.
Зарна энергично разворошил сугроб. У Аргхаша обнаружилась дырка в черепе, а у его подручного – зияющее отверстие в груди. Ну, с такими ранами они недолго мучились. Как переменчива леди Судьба! Еще вчера этот тип внушал страх и ужас обывателям, а сегодня он лежит кучей мороженого мяса у моих ног.
– Я, пожалуй, пойду, – вдруг посерьезнел Зарна, нервно косясь на трупы. – Дела, знаете ли… А капитан Фрай ответит на все твои вопросы.
– Эй, куда… – спохватился капитан Фрай, но шеф когорты, видимо, для себя решивший, что на сегодня с него уже хватит приключений, опрометью бросился к воротам и исчез в темноте. – А, пускай драпает, трус несчастный. Если хотя бы малая толика им сказанного про ваши сыскные таланты правда, то мы и без него неплохо обойдемся. Спрашивайте, и я отвечу, если что‑то знаю.
– И кто же их так отделал? – поинтересовался я, склоняясь над телами.
– Доигрался с потусторонними силами, они его и порешили. Вся охрана слышала, как рама из башни вылетела. Грохот был еще тот.
– А кто первым обнаружил тела?
– Один из солдат замковой стражи, но, к сожалению, он, сменившись с дежурства, сбежал. Я его понимаю, тут такие дела творятся, не выдержали нервы у парнишки. К тому же, судя по его сбивчивому докладу, ничего особенного он там не застал.
– Трупы обыскивали?
– Не было на них ничего необычного. Оно и странно, потому как колдун любил обвешивать себя серебряными амулетами для отгона злых духов, а на шее всегда носил роскошную серебряную цепь с каменьями.
– Ваши же их и поснимали, когда трупы вниз тащили.
– Не похоже на то. Они все люди проверенные, преданны Короне до последнего вздоха, я их и сам потом допрашивал поодиночке. Хотя сегодня все может быть.
– Они тоже ничего необычного не видели?
– Я и сам уже поднимался наверх – темно там, ничего не Разглядишь. Между прочим, у нас даже имеется живой свидетель – чародеевский служка, только пользы от него никакой. Пойдемте в башню, все сами увидите, – вздохнул Таниус. Лед и сталь из его слов понемногу исчезали – видимо, устал.
Внутри башни было еще тепло. Пройдя мимо пары смурных и сонных стражников, я вслед за Таниусом спустился в подвал, откуда доносились непонятные гудящие звуки. Входя, я замер, очарованный странным, колдовским великолепием башни. Я стоял на дне огромной трубы, чьи стены, сужаясь, исчезали во мраке где‑то в вышине, и там, где они достигали небес, готов поклясться, мерцали звезды. Оттуда, из запредельной высоты, время от времени срывалась капля воды и, вспыхнув в отсвете, со звоном разбивалась о блестящий от влаги гранитный пол.
Посредине зала в огромной каменной печи малиновой россыпью рдели угли, бросая отблески на зарешеченные арочные проемы. Из самой большой клетки веяло трупным запашком скотобойни – там, глухо ворча, бродили из угла в угол и грызлись за окровавленные кости несколько огромных черных псов. Прямо у меня под ногами валялась обгрызенная собаками человеческая рука с татуировкой, смутно напоминающей паука, хотя может быть, мне это просто показалось. Но все же слухи иногда оказываются правдой…
Другие клетки скрывали свои тайны во мраке, а в ближайшей сидел и яростно тряс прутья тот самый свидетель. Его завывание, отражаясь эхом от стен, уходило наверх шелестом листвы и, разогнавшись там, возвращалось назад с такой силой, что уши закладывало. С первого взгляда мне стало ясно: бедняга двинулся умом, спятил, съехал с катушек – называйте как угодно, но смысл один. Как же его теперь допрашивать?
Увидев нас, служка прекратил стенания и, тупо уставившись на меня, неожиданно четко произнес:
– Хашш, аргхоррхе ашун хе сипон!
– Это единственная фраза, которую он говорит, кроме тех случаев, когда хочет есть, пить и по нужде. Запишите, может пригодиться, – тихо сказал Таниус, глядя в пол. – Охрана обнаружила его над бездыханным телом Аргхаша. Наверное, это были последние слова колдуна.
«Заключенный» произнес свою абракадабру еще несколько раз, и я изобразил ее в пергаментной записной книжке, предоставленной Таниусом. Красивая вещичка, ручной работы, у нас таких не делают.
– Берите насовсем, пригодится, – махнул рукой капитан, призывая меня на лестницу. – Здесь вы вряд ли что‑то еще высмотрите, а вот наверху вам придется полазить порядочно.
Ну что же, посмотрим, что там натворили зловредные духи. Проклятые чернокнижники, угораздило их поселиться на такой верхотуре! К верхней площадке вело более сотни крутых ступенек, и когда мы наконец добрались до конца, я взмок, как лошадь на скачках, а родной полушубок, узрев во мне злейшего врага, приобрел вес кованого доспеха и настойчиво пытался спустить своего хозяина вниз.
– Этот колдун каждый день сюда лазал? Да ему надо памятник у входа поставить с табличкой «Лучший атлет города».
– Вообще‑то он там и жил безвылазно, а вот его слуга, ныне квартирующий в клетке, действительно летал туда‑сюда, как голубь.
Дверь на площадку была точной копией входной, но… Из дверного полотна на локоть торчало широкое лезвие меча, вбитого с той стороны, а под дверью засохла широкая кровавая лужа.
– Похоже, смерть ждала его на пороге.
– Молодого чародея пришпилило его же собственным клинком, словно бабочку иголкой, но вы на дверь посмотрите – из каменного дерева и в пол‑ладони толщиной. Мои люди даже клинок вытащить не сумели, пришлось гарду сломать.
Я осторожно приоткрыл дверь, и из комнаты повеяло уличным холодом. В свете факелов объемы разрушений впечатляли – по башне будто прошелся ураган. Половины восточной стены как не бывало, потолочная балка сломалась посредине и Держалась лишь на распорках, подозрительно поскрипывая. Кажется, раньше здесь была шикарная отделка, но сейчас бесчисленные обломки и обрывки густым слоем усеивали гладкий плиточный пол. В центре комнаты, там, где смутно проглядывалась магическая пентаграмма, плитки были разбиты и раскрошены, словно гигантский молот ударил туда. В воздухе явственно чувствовался запах серы.
– Колдун лежал вон там. – Широко зевая, Таниус показал на самую большую груду обломков, которую венчал массивный перевернутый стол. – Слева от двери – связка факелов. Вроде все… Можете приступать к работе, а я пойду отсыпаться. Да, чуть не забыл! У Аргхаша была колдовская книга, небольшая такая, в красном кожаном переплете и с серебряными накладками (кстати, похожую книжку я видел в руках у генерала Гористока, но ручаюсь, что никаких накладок на ней не было). Если она здесь отыщется – это будет большая удача для следствия. Хотя я не думаю, что в такой темноте вы что‑то найдете. Я думаю, что в этом разгроме вы вообще ничего не найдете, но хотелось бы верить, что деньги вам платят не зря. Я буду ждать вас в караулке у замковых ворот, а вы начинайте помаленьку. Раз следователь  – так и ищите следы.
Вот стервец, кинул‑таки меня в этом колдовском вертепе! Какое‑то время еще слышались его удаляющиеся шаги на лестнице, затем наступила полная тишина, лишь факел в моей руке слегка потрескивал. Что‑то здесь не так. В стене такая пробоина, а ветра нет, даже легкого дуновения или сквознячка – полный штиль.
И еще одно. Когда я воевал в диверсионном отряде, крепкие кулаки сержантов вколачивали в наше сознание главное правило диверсанта: ты должен нутром почувствовать противника прежде, чем он увидит тебя, иначе ты – покойник. Молодежь тогда гибла часто, поскольку истина доходила не до каждого, но я ее усвоил и, может быть, поэтому выжил. Позже, во время сыскной деятельности, это умение много раз помогало мне не нарваться на нож в темном переулке и обойти бандитскую засаду.
Так вот здесь и сейчас я чувствовал враждебное присутствие. Черная дыра в стене дышала замогильным холодом, тягучая сырая темнота скапливалась в углах и жадно тянулась ко мне бесплотными щупальцами. Мгновение застыло вечностью, и я был один против безбрежного океана, не имеющего предела и срока, понятия и образа, значения и смысла; имя ему – Вечная Тьма. А маленький кусочек Света в моей руке – он даже не защита, а лишь последняя искра надежды.
Тут факел громко треснул, и наваждение исчезло. Ай‑ай‑ай, Валиен, сегодняшние события явно ослабили твой рассудок. Еще парочка таких содержательных деньков, и я составлю компанию идиоту в подвале – буду скакать обезьяной по клетке и радостно гукать при виде кормежки. Гася нахлестывающие волны страха бравой строевой песней «Щит к щиту», я поспешно стал «осветлять» башню новыми факелами, по ходу дела проводя рекогносцировку. Завершением осветительной кампании стала чудом уцелевшая масляная лампа, вооружившись которой, я направился к месту, где господин архимаг изволили испустить дух.
Итак, что мы здесь имеем: небольшая засохшая лужица крови, несколько пятен неопределенного цвета размером побольше – вероятно, разлитые химикалии, тут же осколки колб, пробирок, битого стекла, обрывки балдахина, разнокалиберные куски шкафов и стульев и еще много неизвестно чего. Я начал было разгребать завалы, но через несколько минут бросил бесполезное занятие. Какая тут колдовская книжица, да разве в этом хаосе можно что‑нибудь найти! Только чтобы разобраться, что здесь откуда, потребовались бы недели.
Относительно магии ситуация выглядела еще безнадежнее – вокруг были просто россыпи всякой всячины такого рода. Некоторые колдовские предметы даже показались знакомыми, но уж извините, ваш сыщик насчет этого дела – просто ни в зуб ногой. Так что вникать в суть оных вещей я не стал, хотя и заполнил карманы наиболее загадочными вещичками.
Однако все то, что я видел, были лишь детали последствий. А мне предстояло найти причину. Придется расширить поиск, упуская мелочи. Я решил поподробнее осмотреть вмятину на полу. Она действительно была в центре магического круга со звездой, но, приглядевшись к ее форме, я изменил мнение насчет ее происхождения. Похоже, что над поверхностью пола случился маленький взрыв: вокруг края вмятины плитка была полностью выбита, а в центре – мелко раскрошена. Удар же был такой силы, что толстые половые Доски треснули, а небольшой кусок даже выпал вниз.
Даже дети знают о том, как через пентаграмму вызвать Какого‑нибудь духа, поболтать с ним, выпросить подарок себе напакостить обидчикам. У многих это получается, а некоторые всерьез считают, что дух внял их просьбам. Но я даже представить боюсь, каких ужасных и могущественных созданий способны вызывать мастера магии.
Предположение о том, что вызванная из другого мира сущность вырвалась на свободу, нашло веские подтверждения. Тот факт, что Аргхаш не сумел ее удержать, – налицо, то есть на лице. Его лице. И где теперь  эта сущность! Мои чувства вновь обострились, загнанный в глубины сознания страх поднял голову и вновь запустил проверку на присутствие. Враг не обнаружился: то ли он умело спрятался, то ли его здесь нет. Последнее больше подходило – это Нечто так жаждало обрести свободу, что походя разворотило полстены. Вряд ли оно станет сюда возвращаться.
Эх, был бы у меня сейчас магический кристалл – эта штучка чует магию, как сторожевой пес – грабителя! С виду – обычный отполированный кусок стекла, но при поднесении к зачарованному предмету или сотворении рядом заклинания он начинает светиться изнутри. Колдуны поставили производство кристаллов на поток, но до сих пор они являются редкостью, поскольку в нашем ущербном мире, где магией пользуются все кому не лень, ее распознаватели идут на вес даже не золота – бриллиантов. Как говорится: предупрежден – значит вооружен, а толстосумы, чья дневная выручка исчисляется сотнями золотых марок, за свою безопасность готовы платить огромные деньги. При таком бешеном спросе на каждый настоящий кристалл приходится сотня подделок, которые вам попытаются продать на рынке «за полцены». Я один раз уже погорел на этом деле, приобретя никчемную стекляшку, которую ушлый торгаш как‑то исхитрился подсветить. Но здесь, в башне, я могу найти и настоящий, тем более что наш покойник, по слухам, как раз их изготовлением и занимался.
Вскоре я заметил еще одну интересную деталь: из‑под мусора виднелся конец тонкой серебряной цепи. Оказывается, орлы из охраны не рискнули до конца разграбить разоренное колдовское гнездо. Думаю, если я прихвачу отсюда горсть монет, покойный не очень рассердится. Потянув за цепь, я обнаружил, что она намертво приделана к крюку, торчащему прямо из пола. Ну что ж, не повезло. Зато нашелся еще один занимательный факт – оборванный конец цепи выглядел странно. Не знаю, что это за сплав, но до своего рождения он точно был серебром. В общем, выглядело это так, будто серебро сгорело. А разве оно горит? Ну, плавится, допустим, но чтоб такое…
В голове молнией мелькнула мысль, и я разгреб мусор вокруг пентаграммы. Так и есть, напротив каждого луча – крюк в полу, но не все крючья уцелели, а серебряных цепей больше не попалось. Догадка подтвердилась: видимо, сущность удерживалась в круге не только силой заклятия, а еще и серебряными уздечками. Но все это явно шло вразрез с моими скудными познаниями о мистике, впрочем, почерпнутыми из досужих разговоров и баек. Как же удержать цепью, пускай даже серебряной, духа, когда он бесплотен? С другой стороны, нечисть, так сказать, из плоти и крови серебра боится как огня, но вряд ли даже самый продвинутый бес способен так  его испоганить.
Загадки множились числом, но разрешение главного вопроса ускользало, как угорь из рук. То, что Аргхаш зондировал тонкие миры в поисках причин появления Огненного Ока Тьмы, знали все, а вот нашел ли он там ответ? А мне‑то, горемычному, каково – волчком крутись, ужом вертись, но найди то, не знаю что. Будем надеяться на лучшее, на самое лучшее для меня. Допустим, что этот астралолаз добрался до истины и даже успел ее изложить устно или письменно.
Я вновь достал блокнот Таниуса с таинственной фразой: «Хашш, аргхоррхе ашун хе сипон». Ну и тарабарщина, знать бы еще, на каком это языке! Правда, последнее слово выпадало из общего контекста и казалось знакомым: «пон» означало – горшок. Думай, Валиен, думай, ворочай своими ленивыми мозгами!
Ответ был увиден на полу. Ну конечно, «сипон» – ночная ваза. Медный горшок, успешно переживший катаклизм, сиял не хуже золотого, чем пару раз привлек мое внимание. Иди‑ка сюда, дружок, твое содержимое меня не смутит, не в таких клоаках приходилось копаться. Не знаю, может, в нем и есть магическая сила, но с виду это был самый обыкновенный горшок, слегка помятый, поцарапанный и чистый внутри.
Моя единственная версия зашла в тупик. Я сидел и тупо смотрел на горшок, на развалины, снова на горшок. Измученный мозг отказывался работать, в душе зарождалось отчаяние, все казалось бессмысленным. Небо на востоке начало светать, наступило просветление и у меня в голове. Если я здесь и не нашел ничего, то никто этого не знает. Хотя раньше мне и не приходилось впаривать пустышку заказчикам, но когда‑то же надо начинать. Сейчас отправлюсь домой, отосплюсь, отъемся и на свежую голову придумаю страшилку про то, как демон вылез из ночного горшка, побуянил и убрался восвояси.
А пока… Займусь‑ка я улучшением собственного благосостояния – королевский‑то аванс, похоже, чуть ли не весь уйдет на починку исковерканного шлема Таниуса.
Вооружившись тяжелым бронзовым подсвечником, я решительно направился к серебряной цепи. Да что тут за чудеса творятся! – цепь длиной в руку за пару часов буквально истлела, рассыпалась серой огарью, остался лишь маленький кусочек длиной в ладонь, его отрывать было совсем не с руки. Ну и ладно, не очень‑то и хотелось. Где же Аргхаш держал богатство? Тайники ему устраивать ни к чему, при такой репутации никакой воришка даже за плату сюда не сунется. Все шкафы и сундуки были разбиты, поди найди их содержимое в этой куче хлама.
Я лениво ковырялся в обломках, когда на крыше раздался скрежет, и шагах в десяти от меня упала большая доска. Я посмотрел наверх и обмер: восходящее солнце высветило ужасную картину – стропила прогнулись, кровля просела и в любую минуту готова была обрушить вниз массы черепицы. Достаточно одного порыва ветра, и все это рухнет мне на голову. А ветерок, весьма некстати, уже начал поддувать.
Пора отсюда убираться. Счет времени пошел на минуты, но с пустыми руками уходить как‑то не хотелось. Я давно уже посматривал на великолепный дубовый стол‑бюро, взгромоздившийся кверху ножками на кучу мусора напротив входной двери. Все шло к тому, что именно в нем колдун оставил свои побрякушки, а может, и заветную книжку. Ох он и тяжел, так просто его не перевернуть, но если использовать рычаг… Подхватив первую попавшуюся доску, я поддел ею край стола, навалился всем весом раз, второй. Наконец стол не выдержал столь яростного натиска, скатился и встал на ножки. Где‑то снаружи во двор грохнул большой пласт черепицы, но я, уже не обращая на это внимания, с подсвечником наперевес ринулся взламывать ящики.
И тут я увидел такое, что заставило меня забыть про несчастные сокровища, – выронив подсвечник, я судорожно потянулся к блокноту. На залитой кровью крышке было написано «ЛУСА», причем последняя буква была оборвана, как будто автора отбросило от стола. Все‑таки наш чародей не зазря окочурился – успел, увидел, написал. Я скрупулезно срисовал надпись в блокнот, и когда последний штрих был нанесен, а книжка отправилась в карман, – первый луч Огненного Ока сверкнул над горами, и в этот момент мир вздрогнул и перевернулся.
Падая, я увидел, как потолочная балка таранит вздыбившийся пол, а вслед за ней обрушилась настоящая лавина из досок и черепицы. Я на четвереньках рванулся к спасительной двери, чувствуя, как пол уходит из‑под ног. А плитка такая гладкая‑гладкая, не зацепиться… Я поскользнулся, упал на спину и начал съезжать в раскрывающийся зев провала, куда с грохотом ссыпалось все, что лежало на полу.
Сердце замерло. Я буду падать недолго – несколько секунд свободного полета, и все… Наверное, я умру сразу. И вновь время остановило свой бег, черная Бездна тянулась ко мне гигантской воронкой, и я неотвратимо летел в ее объятия. Таинственный враг явил свою сущность: раздался леденящий кровь легкий издевательский смех, и на дне пропасти вспыхнули глаза, горящие черным призрачным огнем. Их пронзительный взор одновременно обжигал и замораживал сознание, проникал в самые потаенные его уголки, выворачивая мысли наизнанку. Я не мог отвести взгляд, я был никем перед неодолимой силой, страстно желающей поглотить Мою душу.
Резкий рывок за левое запястье вернул мою душу в этот мир, скольжение в провал прекратилось. Все еще пребывая в прострации, я взглянул на руку. Хвала Небесам, богам, духам и вообще всем сверхъестественным силам за то, что вы меня спасли. Спасибо вам за подарок, Ваше Величество. Таниус, я прощаю тебе все.
Я зацепился серебристым браслетом за тот самый крюк, с которого ранее безуспешно пытался ободрать кусок серебра, Что ж, Валиен, ты еще жив, но надолго ли? Пол раскрылся в черную пустоту, словно бутон гигантского цветка. Я уже не лежал, а висел, браслет больно впился в кожу, и по руке потекла тягучая капля крови. Наверху раздался подозрительный скрип, я поднял голову – прямо на меня катился злополучный стол. Если он меня зацепит хотя бы краем – все, конец. Время опять замерло, бюро надвигалось прямо на меня. Снова злобный торжествующий смех впился в сознание, и вновь смерть прошла рядом – я попал аккурат промеж ножек, стол пролетел надо мной и вскоре раскатисто бухнул на дно башни.
«Тебе не спастись, не спастись, не пытайся, смирись! – шептал неслышимый голос. – Ты умрешь, ты придешь ко мне, смирись!» Черный взор завораживал, затягивал, засасывал в пучину мрака, ласковые волны Тьмы успокаивали, усыпляли сознание.
– Э‑э‑эй! – сквозь настойчивый зов тьмы откуда‑то издалека пробился знакомый голос. – Держи‑и коне‑е‑ец! – Что‑то хлестнуло меня по лицу и привело в сознание. Веревка? Таниус? Я не умер!!! Я, все еще пребывая в трансе, судорожно обмотался веревкой, и шепчущие приторные голоса разом заткнулись. Таниус, весь светящийся в солнечных лучах, казался похожим на святого спасителя. Он играючи вытянул меня из объятий Тьмы, но за моей спиной зловещий голос напоследок прошелестел: «Мы еще встретимся…»
– Скорее! – бросил Таниус, таща меня к двери, а мои ноги стали словно ватными. По лестнице я спускался вслед за ним, держась за стену обеими руками. Наверху раздался страшный грохот – остатки крыши рухнули в подвал. Парой минут раньше, и лежать бы мне там же. Гром и молния, на– верное, там, в высших сферах, я кому‑то сильно понадобился, раз так от смерти берегут. А ну‑ка проверим эту мысль – кто помешает мне скатиться сейчас по лестнице и сломать шею? Я (вот идиот‑то!) грохнулся на ступеньки, больно ушиб локоть, проехал на брюхе юзом и уткнулся лбом в ноги Таниуса. Мой спаситель искоса посмотрел на меня, как на хромого бродячего пса, – с жалостью и безразличием. Наверное, я и выглядел схоже – измученный до смерти и грязный, как сапог дезертира.
– Да вы совсем дохлый! – подняв меня за шиворот, буркнул Таниус. – Во дворе стоит карета Зарны, поезжайте домой, отдохнете пока, потом продолжим.
Из заваленного обломками подвала, мимо которого мы проходили, доносилось жалобное подвывание – чародейский служка был еще жив.
– Скажи своим, чтобы этого несчастного откопали из‑под завала, накормили и выпустили на волю. И еще где‑то там лежит медный ночной горшок – он может мне понадобиться.
– Простите, зачем? Вы, часом, не обделались со страха?
– Это важная деталь следствия, а я, между прочим, как все порядочные горцы, в сортир на морозец хожу. Не то что некоторые здешние обитатели…
– А я… – Таниус долго думал, что бы мне такое ответить, но так и не решил, пока мы не доплелись до черного экипажа когорты.
– До вечера я отдыхаю, идет? – осторожно спросил я, залезая внутрь. Таниус скривил губы, но ничего не возразил в ответ – видимо, уже соображал, что и как докладывать Владимексу.
Карета прогрохотала по замковому мосту. Я расслабился на заднем сиденье кареты, но тут обратил внимание на рукав полушубка – он был пропитан кровью, Только сейчас я почувствовал, как саднит разодранную браслетом руку. Ну ладно хоть этим отделался, а на подобный случай у меня всегда припасен большой чистый платок – не впервой получать раны на работе.
Я замотал запястье вместе с браслетом, и тут у меня возникло сомнение: струйка крови на руке добралась лишь до локтя. Значит, в подвешенном состоянии на крюке я болтался от силы минут пять. За такой короткий срок Таниус, не зная подоплеки происходящего, никак не мог добежать из караулки до верха башни. Наоборот, раздраженный с недосыпа капитан к тому времени еще только‑только выслушивал бы сбивчивый доклад своих тугоумных подчиненных о том, что у охраняемой ими башни напрочь снесло крышу, что под. вал завален ее обломками и что их командиру стоило бы посмотреть, в чем там, собственно, дело.
Да и веревка в руках Таниуса – она‑то откуда взялась? Стоп! На лестнице, у входа в подвал, я видел бухту, которой стража вязала умалишенного служку, и вряд ли поблизости найдется вторая такая. Стало быть, Таниус должен был проснуться ни с того ни с сего, пойти в башню, зачем‑то прихватить веревку, а затем стрелою взлететь наверх и успеть спасти меня.
Ой как все это надумано, за уши притянуто, но, похоже, , так оно и было. Назойливая мысль о небесном вмешательстве упорно лезла в первый ряд, но, не находя поддержки со стороны атеистического разума, столь же решительно отметалась. Ладно, к чему сейчас голову ломать, завтра допросим капитана Фрая и все выясним. Сразу нарисовалась картинка: Таниус у меня на дознании. М‑да… еще неизвестно, кто кого будет допрашивать.
Проезжая по загаженным и захламленным улицам, я постоянно морщился – слабый западный ветер приносил удушливый запах гари, поскольку вся заречная часть Эйса была затянута плотной дымовой завесой. Пожары в расположенных там бедняцких кварталах являлись характерным признаком общегородских беспорядков. Случалось, что Заречье выгорало почти полностью, но в этот раз сгоревших домов было необычно много даже в восточной, зажиточной части столицы – то тут, то там над грязными сугробами вздымались почерневшие обугленные остовы домов. Для их обитателей Конец Света наступил сегодня.
Но много ли выгадают те, кому «посчастливится» прожить подольше? Сквозь застившую небо дымную пелену пробивался красноватый свет Огненного Ока. Взошедшее в четвертом часу утра, новое светило зловеще мерцало над горами, но чистое небо оставалось серым и тусклым, как обратная сторона на закате. Посмотрев на такой  восход, горожане мрачнели и отводили взгляд. Страх и напряженность никуда не исчезли – они ушли вглубь, отравляя сердца, и люди гасили душевный пожар алкоголем. Редкие прохожие, увиденные мною по дороге, либо уже упились в зюзю, либо собирались вновь принять дозу.
В бардак, царивший на Хмельной улице, добавилось с полдюжины то ли околевших, то ли мертвецки пьяных бродяг, причем прямо на моем крыльце разместился мелкий храпящий оборванец, источающий разящее зловоние.
Я брезгливо спихнул вонючку на мостовую и постучал в дверь, но она отворилась сама, а сразу за порогом обнаружился замок со сломанной дугой. Что же ты, тетушка, недосмотрела – похоже, нас ограбили. В доме было темно, лишь из гостиной пробивался лучик света. Так‑так, где же ты, моя дубинка, сейчас тебе придется поработать. Я осторожно приоткрыл створку, готовый ко всему, – мне уже было все равно, проломлю ли я сейчас чей‑то череп, или его проломят мне.
– А вот и хозяин явился! – возвестил донесшийся изнутри гнусавый голос.
Я, приняв боевую стойку, огляделся. В комнате находились несколько чистопородных бандитских рож и несколько особ вида более пристойного, однако тоже весьма подозрительных. Но мне достаточно было увидеть одного, чтобы забыть про всех прочих.
Передо мной сидел тот, чье имя всегда упоминается шепотом и с оглядкой, – некоронованный король Эйса, глава воровского Синдиката Фацении господин Френс Морено собственной персоной. Раньше мне неоднократно приходилось иметь дело с ним, притом ухитряясь не пересекаться интересами.
Вы только не подумайте, что я сотрудничаю с преступным миром. Если выразиться точнее, мне хватало ума не отказывать Морено в редких «пустяковых» просьбах, а он, в :вою очередь, ревниво оберегал мое «золотое чутье» от опасного влияния своего окружения. На первый взгляд предводить местной организованной преступности выглядел совершенно по‑простецки – маленький добродушный толстячок, какими изобилуют городские кабаки. Но тот, кто внимательно всмотрелся в его колкие глаза, сразу понимал, что под умильной личиной, как коварная змея под кустом, скрывается расчетливый и безжалостный разум.
– Сыскарь Райен, оч‑чень, оч‑чень рад вас видеть! –. Морено оскалил в радостной улыбке мелкие зубы, но его глаза оставались холодными и бесстрастными. – Вы только не подумайте, ч‑что это мы ваш‑шу дверь вз‑зломали! Тут ещ‑ще кто‑то до нас поработал. Я думаю, это были ч‑черноплащ– щники: мне сообщ‑щили, ч‑что некто в ч‑черном выскоч‑чил из ваш‑шего окна, когда мы сюда приш‑шли. Какое сч‑частье, что вы таки из‑збавились от их гнилого обш‑щества! О‑о, да вас пытали! – Увидев мою перевязанную руку, Морено всплеснул ручками и закатил глаза. – 3‑зарна, конечно, мерз‑завец еще тот, но он за все ответит, да‑да!
С таким подходом Морено мог расположить к себе даже заключенного‑смертника, но я был наслышан о том, что, жестоко расправляясь со своими врагами, он заискивал и униженно извинялся перед ними, чуть ли не пятки целовал. Поэтому я оставался настороже и внимательно слушал,
– Покорнейш‑ше из‑звиняюсь з‑за то, что мы пож‑жаловали без приглаш‑шения, но в свете последних событий вы должны, вы просто обяз‑заны нас понять и принять. Перед вами – элита фаценского Синдиката. Господа очень вз‑звол‑нованы, что ж‑же теперь будет со всеми нами. А все дело, собственно, в Огненном Оке и в том, ч‑что оно с людьми делает. Господин Райен, вы лучш‑ший сыщ‑щик, вы нез‑за‑менимы, на вас последняя надеж‑жда. Окаж‑жите, пож‑жа‑луйста, нам посильную помощь, выясните, кто обруш‑шил такое несч‑частье на наш‑ши головы!
– А как? – наивно спросил я, изобразив глупую улыбку, но сразу сообразил, что в разговоре с такими шишками валять дурака вредно для здоровья. Морено, побегав туда‑сюда, устал, плюхнулся в кресло и кивнул сидящему по правую руку. Речь продолжил рослый горбоносый бородач с высоким лбом и правильной речью, видимо, стратег бандитского сообщества.
– Мы тут посовещались и решили, что какое‑то влиятельное сообщество желает полного передела власти на Южной Земле. Кто‑то хочет подмять под себя все и всех. Четырнадцать лет мы жили в мире, пусть неустойчивом, конфликтном, но мире, и тут такое случилось. И если бы дело было лишь в самом факте появления нового светила – это было бы еще полбеды. Ну что такого случится? – обыватель будет трястись день, другой, а на третий вспомнит, что его дети сидят голодные, и пойдет работать. Пара сотен фанатиков в исступлении покончит с собой, так остальным от этого только легче станет – некому будет забивать мозги религиозной ахинеей. Какой‑нибудь барон сдуру пойдет на соседа войной – ну и что? – феодальные войны ведут к экономическому развитию. Но вы видите, что сейчас происходит в городе: все выходит из‑под контроля не только со стороны королевской власти, но и Синдиката. Многие наши люди плюют с высокой башни на полученные поручения, впадают в отчаяние и напиваются в стельку, а другие идут громить и жечь что ни попадя. Мы казнили нескольких для устрашения, но все без толку.
– Но ведь вы сами сказали, что вскоре все привыкнут. Бородач замялся, и в разговор встрял седовласый дедок, определенно ответственный за колдовскую сферу деятельности Синдиката. Его лицо было скрыто колпаком и клочкастыми зарослями бороды, виднелись только губы, с которых постоянно стекала слюна. Ужасный костюм старикана пестрил всеми цветами радуги и делал его похожим не на мага, а на клоуна. Мало‑мальски уважающий себя чародей в таком виде Даже на карнавал не пойдет, но этот чудик, похоже, очень гордился своим нарядом. Он начал громко вопить, брызгая слюной, и мне стоило больших трудов понять, о чем идет речь:
– Око, Око, опять Око! В мире творится сильнейшее волшебство, а Око – всего лишь видимое его проявление. Не туда вы все смотрите и вообще ничего не понимаете! Магические кристаллы, все как один, светятся! Это пока едва заметно, но, по‑моему, интенсивность воздействия растет с каждым днем. А если так и дальше будет продолжаться, то люди совсем одичают и перебьют друг друга И все вы умрете, все, все!..
– Заткнись, старый маразматик, пока тебе язык не оторвали вместе с головой! – взвизгнул Морено, даже перестав заикаться. – Господа, не слуш‑шайте его, он полоумный.
Продолжайте, – махнул он «стратегу», а тот, видно, от волнения уже и забыл, о чем только что говорил, потому невольно продолжил мысль «колдуна».
– Страх и злоба витают над нашим городом – еще немного, и грянет бунт, жестокий и бессмысленный. А теперь представьте подобное в размерах страны, да что там страны –всего мира! Массовые мятежи и восстания черни, кровопролитные религиозные и национальные войны, а потом начнутся голод и эпидемии, опустошающие города, – это же всеобщая катастрофа. Мир катится в пропасть, а какие‑то сволочи на этом греют руки! Найдите мерзавцев, всего лишь покажите их нам и докажите их вину, а уж тогда ими займемся мы. Конечно, Синдикат в долгу не останется, вознаграждения вам хватит, чтобы провести в неге и роскоши всю оставшуюся жизнь. А ваш аванс – десять тысяч марок.
«Стратег» кивнул четвертому члену воровской сходки, у которого прямо‑таки на морде читалось: «казначей». Тот с явным сожалением вытянул из‑за пазухи тяжелый мешочек и положил на столешницу. На десять тысяч кошелек, конечно, не тянул, но общий размер суммы впечатлял – за такие деньги можно было приобрести солидный особнячок в центре Эйса.
– Здесь – пятая часть суммы, – смущенно пробурчал хранитель воровского общака. – Для вашей же безопасности будет лучше, если большая часть денег будет храниться у вашего нового слуги. Он как раз стоит сзади вас.
Я повернул голову – в дверном проеме стоял тот самый бродяжка, который дрых на моем крыльце и которого я так немилосердно огрел по ребрам. Странно, я даже не услышал, как он подошел так близко.
– Штырь – наш лучший… э‑э… специалист, он будет приставлен к вашей персоне. С ним вы будете в полной безопасности, он же будет помогать вам в вашей работе. Кстати, он – отличный охотник, лекарь, повар и вообще мастер на все руки, не разочаруетесь…
– В случ‑чае ващ‑шего успеха воз‑знаграж‑ждение составит пятьсот тысяч. Кроме того, вы и ваш‑ши потомки получат покровительство Синдиката, – прервал своего «коллегу» Морено. – Итак, господин Райен, вы беретесь за дело? –
Теперь он говорил совершенно серьезно и сверлил меня своим алмазным взором. Я искоса посмотрел на ближайшего громилу, который небрежно поигрывал стальной проволокой с гирькой на конце. Очень опасное оружие: один взмах – и проволока вспарывает шею не хуже ножа. Похоже, выбора у меня не было.
– Да, но…
– Договорились! – воскликнул Морено и вновь расцвел широчайшей улыбкой. – Все силы и средства наш‑шей орга‑низ‑зации – к ваш‑шим услугам! В раз‑зумных пределах, ко‑неч‑чно… – поправился он, заметив, как вытянулись лица лидеров воровской коллегии. – На этом мы, с ваш‑шего поз‑зволения, и з‑законч‑чим. Наш друг Ш‑штырь будет проинструктирован и ответит на все ваш‑ши вопросы… Но – веч‑чером! Сейч‑час вам нуж‑жно отдохнуть – у вас сегодня была тяж‑желая ночь, поэтому не будем вас больш‑ше утомлять своим присутствием. Еще раз из‑звиняюсь за нез‑званое вторж‑жение, до свидания!
Король мафии выскочил в дверь, словно упругий мячик, за ним с топотом унеслась его команда. В то время как ворье проскакивало к выходу, Штырь неуловимым движением оказался за моей спиной и цапнул меня за здоровое запястье – я аж вздрогнул от неожиданности. Какой шустрый малый, этак когда‑нибудь он меня и на нож насадит.
Маленький негодяй выскочил последним, вякнув что‑то неразборчивое на прощание. В комнате сразу как‑то стало свободнее, светлее, и даже воздух посвежел. На правой руке обнаружился гибкий неразъемный серебристый браслет – точная копия того, каким «одарил» меня Таниус. Это новая мода, что ли, окольцовывать своих работников? Вот только меня почему‑то забыли спросить.
За сегодняшний день я уже устал удивляться сюрпризам, Поэтому, закрыв покосившуюся входную дверь обломком засова и опустив решетку, от которой теперь было больше пользы, откопал в кладовке ящик с инструментами. Увы, в сражении против браслета молоток, клещи и напильник потерпели сокрушительное поражение. Я только руку себе расцарапал – подлая безделушка выгибалась и выскальзывала, словно угорь, похоже, снять ее можно было только вместе с рукой. Да как же его вообще надели? – ни одного соединения, ни одной царапины, весь такой гладенький и блестящий. Нет, здесь явно попахивает магией.
Размышления о природе «подарков» прервал осторожный стук в дверь. Ну кто там опять приперся спозаранку, кто еще желает меня нанять в этот треклятый день?! Я осторожно выглянул в окно и расслабился – на крыльце стояла нервничающая тетушка Кларисса. В беспрестанной суете я совсем забыл про нее.
– Допрыгался ты, мил друг, до могильной плиты! – возопила она, едва переступив порог. – Сначала черношкурники весь дом вверх дном перевернули, а теперь еще и бандюки заявились! Ты хоть сам‑то понял, в какой переплет попал? На двух стульях не усидишь – свалишься промеж и шею свернешь! Взгляни‑ка на улицу – эти вороги там за каждым углом. Друг от друга таятся и за домом следят.
– Да полно вам, тетушка! Я вот так же, как сейчас с вами, сегодня беседовал с двумя натуральными королями, и оба наняли меня за такие деньги, что вам и не снились!
– Нашел кому доверять, лопух деревенский! Наш‑то «пупок» за медную монетку удавится, а этот прынц в законе поиграется тобою, как кот с мышонком, да и зарежет шутя.
– Вы лучше, тетушка, займитесь тем, в чем разбираетесь, – завтраком, а я со своими клиентами как‑нибудь сам разберусь.
– Бежать тебе надо отсюда, да подалее, – прошептала Кларисса и, горестно вздохнув, ушла на кухню.
Я поднялся на второй этаж и осмотрел улицу, осторожно выглядывая из‑под занавески. Занималась настоящая заря, уже было достаточно светло, и с моей позиции все отлично просматривалось. А у Клариссы‑то наметанный глаз: во‑первых, по Хмельной прогуливалась парочка подозрительных личностей, неумело маскировавшихся под местных обитателей, во‑вторых, на чердаке в доме напротив сидел филер, и, наконец, на завалинку другого дома выполз якобы подышать свежим воздухом еще один наблюдатель. Наверное, где‑то сидят и другие соглядатаи.
Да‑с‑с, «провести в роскоши оставшуюся жизнь», говорите? Вот только долгой ли она будет при таком‑то раскладе? У обеих сторон десятки агентов и осведомителей – они повсюду. А я у всех на виду. И когда король узнает, что я работаю на Синдикат, – я отправлюсь отдыхать не на побережье, а на дыбу. Ну а когда Морено раскроет мою «двойную игру», то я даже боюсь представить, что он со мной сотворит перед тем, как даровать смерть несчастной жертве. Да еще это «паучье» отродье из головы не выходит… Разрази вас молния, собаки‑работодатели, обложили меня со всех сторон, как лису в норе. Вспомнилась «пророческая» шутка Зарны: «Ноги делать!» Похоже, оно и придется…
В самом мрачном состоянии духа я спустился на завтрак. Кларисса поставила передо мной тарелку и, пока я набивал свой изголодавшийся желудок, вопросительно смотрела на меня и молчала. Как это на нее не похоже.
– Согласен, – ответил я, показав сначала на рот, потом на уши.
Где‑то за стенкой мог сидеть шпион‑слухач. Умница тетушка, она сразу все поняла, схватила кусок мела и корявой вязью написала на столе: «Отправляйся в Зеленодолье, в Эштру, там у меня родня, передашь им мое письмо. Сейчас иди спать, а я соберу тебя в дорогу».
Дальнейшие обсуждения моего «стратегического отступления» происходили на бумаге. Мозги работали со скрипом и из последних сил, но спустя час у нас родился кое‑какой план. Я отдал Клариссе все свои скудные сбережения и отрядил на Подготовку бегства моей персоны, направив ее в два места. Пункт номер первый – конюшни Истри, поскольку самый важный элемент в путешествии – оседланный спутник. В Фацении в качестве вьючных животных преимущественно используются яки – они уверенно пробираются по опасным горным тропам и снежным заносам, неприхотливы в еде, но тихоходны, потому для меня такой выбор исключался. Лошадь может увязнуть в сугробе, зато быстрее нее в здешних местах бегает только горный баран – последние плохо приручались, были редкостью и стоили огромных денег. Памятуя о возможном преследовании, я остановил свой выбор на лошади, к тому же время было дорого и по другой причине.
В конце зимы в Фацении не бывает сильных холодов, и ночной путник особо не рискует замерзнуть по пути, но за долгие месяцы снега наметает столько, что в ином месте можно в нем и утонуть. Потому на своих двоих вообще дальше околицы не уйдешь, а многие городки зимою вообще отрезаны от цивилизации. К тому же бичом здешних мест являются частые и могучие лавины, порою сметающие целые поселения; по весне с гор Эйсовой долины лавины сходят ежедневно и с таким грохотом, что в городе дрожат стекла. Поэтому вплоть до середины мая все дороги в ущельях завалены глыбами льда и массами рыхлого тающего снега. Но в конце марта оттепели еще только начинаются, и, по достоверным слухам, кратчайший путь в Зеленодолье, проходящий через Волчье Плато и Эсвину долину, еще был свободен.
Итак, конюший Истри, мой старый приятель, вечером должен был доставить пару не самых захудалых коняг к кладбищенской сторожке на северной городской окраине. При моей специфической профессии мне часто приходилось общаться с покойниками, а поскольку «хозяин» нашего погоста организовывал в последний путь усопших со всего города, то он часто оказывался весьма полезным для следствия, чем иной раз беззастенчиво пользовался. Преотвратный тип с поросячьим именем Хорви – главный кладбищенский сторож, он же могильщик и отпевальщик, – едва завидев меня, распрямлял согбенную спину, радостно скалил щербатую пасть и блистал склизкими глазками в предвкушении очередной бутыли перегона в обмен на местные «новости».
Именно его ветхая хибарка была пунктом номер два для Клариссы. Старый пьяница может заподозрить подвох, если господин «сыскарь» попытается его подкупить золотом, но перед властью «жидких денег» он не устоит. Тем более когда ему под нос сунут целую корзину «Голубого огонька» и пообещают потом еще столько же.
Мой нехитрый план состоял в следующем: каждый день после обеда по улице проезжает телега водовоза. В нынешнем общегородском бедламе никто не обратит внимания на то, что она проедет часа на три‑четыре позже обычного и возница на телеге будет новый – человек из похоронной команды. Нет, я не предполагал смыться в пустой бочке – это старый избитый трюк, и наблюдатели на это не купятся. Телегу наверняка остановят и проверят несколько раз, да и бочонки маловаты для взрослого человека. Но не для моих вещей, запакованных в кожаные мешки и спрятанных под водой. «Водовоз» для виду заглянет и в другие дома на улице, а потом окольными путями вернется к своим могилкам.
Наконец я придумал простой, но ловкий способ самому покинуть дом. Кларисса в течение дня должна буквально намозолить шпионам глаза: сходить на рынок, к родне, к соседям, да мало ли еще куда – хотя бы и мусор выбросить. Но в последний раз она должна вернуться через черный ход, выйти спереди и, скажем, смести снег с крыльца, а затем уйти окончательно через уличную дверь.
Встревоженные агенты – как же так, не входила, а вышла? – обязательно проверят ее, может быть, даже обыщут и, конечно, ничего особенного не обнаружат, лишь нарвутся на острый язычок тетушки. В то же время я в той же женской одежде, в которой Кларисса ходила весь день, выйду черным ходом. Надеюсь, после того, как она пройдет мимо наружки во дворе с десяток раз, на нее вовсе прекратят обращать внимание. А сама Кларисса пойдет в ее любимый Приход, под покровительство отца Глага, – там она и останется на некоторое время, пока страсти не утихнут. А я отправляюсь прямиком на кладбище и уже оттуда сматываюсь из злосчастного городка.
Кривобокая вязь была смыта тряпкой, исписанные листы Пергамента ушли в печь, Кларисса – на задание, а я – в кровать с камнем на сердце. Моя потрескавшаяся, облезшая хибарка, в которой я прожил лучшие годы молодости, грязный опостылевший город, к которому я так привязался, родная страна, про которую я вспоминал лишь после пятой кружку – неужели я вас покину? Да и удастся ли? Скажите, за Что мне уготована такая судьба? Почему именно я оказался Промеж двух огней? Все это как‑то неправильно и совсем несправедливо.
Я, конечно, понимаю – час Вознесения близок, и где‑то там, на Небесах, армии Света и Тьмы вскоре сойдутся в Аверкорде – Последней Битве. Ставки в этом решающем противостоянии высоки, и потерям не будут вести счет, ведь Светопреставление уже началось, и наш тихий, спокойный мир начинает разваливаться, словно старый ветхий дом под натиском сокрушительного урагана.
А я… Я – маленькая мышка в этом доме, придавит меня доскою, и никто того не заметит. Но ведь и мышка тоже имеет право на гнездышко под половицей, на свой кусочек сыра, на глоток чистого воздуха и на мирную, спокойную жизнь, пусть даже и мышиную, Не трогайте мышку, пожалуйста…
Отстаньте! Сплю я, сплю! Уйди, пропади, сгинь навеки, кто бы ты ни был! Оставьте меня в сладких объятиях небытия, ничего знать не желаю! Тетушка, прекрати меня будить, объявляю этот день выходным!
– Валиен, просыпайся! Вставай, греховодник окаянный! Валиен, квашня‑размазня, очнись – вороги не дремлют, а времени в обрез!
Сознание с трудом заполняло мозг, и первым чувством, рожденным им, оказалась отчаянная детская обида на все и вся. Потом пришла боль. Ломота скрутила и сковала тело. Стонал и жаловался на жестокую участь каждый мускул, каждая косточка, а в пылающем черепе бесы‑молотобойцы построили адскую кузницу. Видимо, нынче меня пропустили через камнедробилку, порезали ломтиками, сожгли, а потом воскресили от нечего делать.
– Который час?
– Восьмой светлый . Солнце уже к закату клонится, торопись!
И что с того… Перед глазами прокручивались события предыдущих дня и ночи. Вспомнил! Малек Штырь должен прийти вечером и добавить деталей проклятому делу. Синдикат ценит точность, потому он явится, когда наступит вечер, когда последний луч солнца скроется за Верронским хребтом. Штырь изложит слово в слово все то, что его большие боссы сочтут нужным довести до меня, и уж потом‑то будет охранять свой «объект» денно и нощно, следовать за мной неотступно и незаметно, как тень. И однажды, когда я перестану быть необходимым и незаменимым, но уже буду слишком много знать, эта отточенная тень нежно скользнет по моему горлу. Мафия ревностно хранит свои тайны, и мне же за благо держаться от них подальше.
И это еще не все! Насколько помню, я назначил очередное рандеву с Таниусом тоже на вечернее время. Но когда этот доблестный «дверолом» соизволит опять ввалиться в мой дом – вообще неизвестно. А придет он, будучи проинформирован шефом когорты Зарной. Уж тому‑то проныры‑доглядчики раскроют глаза на суть вещей – десятки глаз видели, как бандитская элита посетила мой дом. Да он и сам с удовольствием прилепит ко мне ярлык предателя и заговорщика, только дай зацепку. Кстати, есть у нас короткий и емкий закон насчет отношений подданных Короны и преступной организации: «За сотрудничество и пособничество Синдикату – смерть на дыбе». Правда, Таниус не допустит такой несправедливости – при наихудшем раскладе он, не говоря лишних слов, собственноручно снесет мне голову. Вот такие заботливые товарищи появились у тебя, господин Райен.
– Успешно прошли отвлекающие маневры? – спросил я, внимательно взглянув на тетушку, и по ее унылому виду сообразил: не очень. – Неужели сморчок Хорви заупрямился?
– С этим‑то все лады, – быстро и сбивчиво выпалила тетушка. – Он, только увидал корзину, как заскакал вокруг меня! Я думала, неровен час преставится от счастья. Говорит, перегон нынче понадежнее золота будет, а твои «огоньки» – дороже бриллиантов. Он, стало быть, слегка остыл, когда понял, чего от него хотят, но. услышав про вторую корзину долго не кочевряжился. Третьим часом его бугай наши бочки с начинкой отвез.
– Значит, все идет по плану?
– Ох, Валиен, не все… Все окрестные кварталы окружены вояками, на улицах стоят посты, проверяют каждого, кто проходит. А по задворкам сплошь черноплащники да бандюки рыщут – эти тоже ко всему приглядываются. Час назад на нашей помойке они друг с другом насмерть схватились – теперича там несколько мертвецов остывают. Ва‑алиен, горюшко мое, что же теперь делать, не сбежать тебе‑е‑е! – сорвалась и запричитала Кларисса.
Что ж там творится‑то снаружи? Сама улица была непривычно пустынна, только армейский конный патруль в полной боевой выкладке рысью удалялся в сторону окраин, да несколько солдат‑легионеров в тулупах грелись у костра на перекрестке. Похоже, Его Величество решил всем напомнить, кто в городе хозяин, а генерал Гористок все‑таки предпринял обещанные меры, установив в столице военное положение.
Внимательно осмотрев ближайшие дома и подворотни, я пришел к неутешительному выводу: дом находится под перекрестным наблюдением. Оба моих клиента решили перестраховаться и загнали на улицу человек по десять с каждой стороны. Естественно, друг друга не заметить они не могли, и напряженность снаружи, похоже, возрастала с каждым часом – началась борьба за наилучшие позиции для слежки. Прямо посреди мостовой снег был залит кровью, а под стеной соседнего дома уже валялся труп – очевидно, неудачливого шпиона.
По иронии судьбы, у крыльца того же дома стоял дощатый гроб. Вообще‑то похороны в нашем квартале не редкость. Нищета и пьянство, два черных крыла ангела смерти, истребляют горожан чаще, чем бандитские ножи.
Да‑а, дело дрянь, обложили, как медведя в берлоге… И дворами не уйти, и по улице тоже. А солнце уже низко, времени нет и выхода тоже нет.
– Может, поешь пока? – робко напомнила о своем присутствии Кларисса. – Небеса милуют, обойдется…
– Небеса‑то, может, и милуют, но Корона и Синдикат – вряд ли… – Я осекся, заметив, как на перекресток въехал кладбищенский катафалк и остановился для досмотра. Я вновь взглянул на гроб внизу, и совершенно безумная идея заметалась в голове. – Кларисса, молнией в дом, где хоронят. Пускай забирают всю горючую отраву из нашего погреба, но чтобы в этом гробу лежал я.
Тетушка недоуменно вытаращила на меня глаза – не спятил ли часом? Но очень быстро суть сказанного дошла до нее, и Кларисса рванулась вниз, как скаковая лошадь. Через минуту дверь соседского дома захлопнулась за ней. В квартале по сию пору жила легенда о том, что погреб нашего дома забит до отказа чистейшим перегоном многолетней выдержки – прямо‑таки райская благодать для моих соседей. Что ж, не будем рассеивать их иллюзии – по крайней мере пока.
Переговоры завершились быстро – наверное, соседи возблагодарили Небеса за то, что их сородич перекинулся так вовремя. Кларисса пронеслась обратно в дом, взлетела по лестнице и, отдышавшись, прохрипела:
– Они согласились, но потребовали еще два мешка муки, полмешка гороха…
– Да чтоб они подавились моим горохом, крохоборы, пусть забирают все, что найдут! Кларисса, быстро снимай одежду, сейчас ты в первый и, надеюсь, в последний раз увидишь Валиена в женском платье!
– Святые угодники, срам‑то какой! – простонала тетушка, но сняла полушубок, сарафан и плат и, поспешно завернувшись в простыню, ушла за сменой. Я прикинул по размерам: Кларисса ниже ростом на голову, зато шире по фигуре. Значит, надо еще чем‑то обмотаться и идти на полусогнутых ногах, чтобы зоркие глаза слежки не распознали подмену. А этот несчастный сарафан – как он вообще застегивается?..
Через полчаса я с трудом, но все‑таки познал искусство облачения в женский наряд и спустился вниз. За то время, пока я воевал с застежками и подвязками, тетушка успела не только переодеться, но и разогреть еду и накрыть на стол. Увидав меня в таком виде, она не выдержала и прыснула. Ну и ладно, мне не впервой прилюдно выглядеть посмешищем.
В народе неукоснительно соблюдается исконный горский обычай перед долгой дорогой накормить уходящего, и даже я, скептически относящийся к всевозможным ритуалам, не собирался его нарушать. Пускай у нас с Клариссой совершенно разные характеры, но по большому счету это не так уж и важно. Несколько лет мы с ней прожили бок о бок, вместе переживали радости и беды и в общем‑то стали друг другу семьей. И вот настала пора расставания, я чувствовал – больше мы не увидимся. Так мы и сидели за столом, ели, молча смотрели друг на друга и вспоминали все лучшее друг о друге. По щеке Клариссы стекала крупная слеза, да и у меня на душе кошки скребли.
– Держи на счастье. – Тетушка протянула мне старинную серебряную пятимарочную монету. – С ней еще мой дед на войну ходил и целым‑невредимым возвернулся. Положи ее под пятку – в каблук, как делали наши предки.
– Спасибо тебе, тетушка, спасибо за все. Не задерживайся здесь долго, через час‑другой этот дом превратится в бедлам, – сказал я, встав из‑за стола. – Уйдешь через черный ход, как только меня повезут «хоронить». Тетушка, ну что же ты, не плачь. Где‑нибудь через полгодика я пришлю тебе письмо и расскажу в нем про все свои приключения. Не горюй, все будет в порядке!
– Прощай… – прошептала она и вновь прослезилась.
Я вышел на крыльцо. Солнце уже нависло над горами и бросало длинные черные тени. Город как будто замер в неотвратном предчувствии чего‑то ужасного, в морозном воздухе по‑прежнему витал смачный запах гари. Катафалк уже стоял у дома напротив, а гроб исчез.
Вокруг не было ни души, но я кожей ощущал, что ко мне прикованы пристальные взоры десятка глаз. Я – Кларисса, я – Кларисса, твердил я, шаг за шагом пересекая улицу, а сердце стучало, как колокол. Сейчас из подворотни вынырнет невзрачный тип, внимательно взглянет на мое лицо и тихо спросит: «Расследователь Райен, куда же вы идете в таком виде?»
Нет, не вынырнул, неувязочка тут у них вышла. Соседское крыльцо все ближе, ближе… Как же их зовут‑то? Не помню, все от волнения позабыл, да и кому от этого легче станет.
Едва я ступил на первую ступеньку, двери приоткрылись, и наружу высунулась детская всклоченная голова.
– Очень рады, – пискнул мальчик (или девочка?) и пропал. Я осторожно зашел, дверь сзади затворил тот же ребенок неопределенного пола. Передо мной выстроились в шеренгу все здешние обитатели, от многочисленной мелюзги до таких ветхих стариканов, которые, наверное, уже и имени своего не помнят. Их «набольший» – здоровущий небритый жирдяй с испитой рожей – гордо стоял впереди и тупо смотрел на меня, наверное, он тоже никогда не видал мужика в сарафане. В конце концов сзади в строю кто‑то не выдержал и заржал, через мгновение вся ватага покатывалась со смеху.
– Господин Райен, вы согласны с нашими условиями? – наконец, унявшись, вымолвил глава семейства, утирая нос рукавом.
– Да.
– В таком разе мы сделаем из вас лучшего покойника, чем вы были при жизни! – Тут он сообразил, что несет полную чушь, но не смутился, а гаркнул родичам: – А ну за работу, тунеядцы и захребетники! Или я за вас ишачить должен!
Вся семейка засуетилась, забегала: кто‑то тащил серый мертвецкий саван, кто‑то – разноцветные ленты, кто‑то снимал с меня мерку, сразу несколько человек набросились на меня и стали раздевать, при этом засыпая вопросами:
– А школько у тябя бутылок в подвале, шынок?
– А перегончик‑то, поди, выдохся?
– А мука у вас свежая?
– А подарите платьице?
– А у вас тараканы водятся?
– А? А‑а‑а‑а!
Последнюю реплику проорал «мальчик‑девочка», которому я случайно наступил на ногу. Лохматый «бригадир» похаживал туда‑сюда и лениво почесывался, изредка отвешивая подзатыльники наиболее нерасторопным. С удовлетворением наблюдая, как его «команда» шуршит, глава семьи, изрядно поворочав мозгами, изрек крылатую фразу:
– Ну чем не пчелы!
И «пчелы» прямо‑таки «летали». Не прошло и десяти минут, как я, в полном похоронном убранстве, уже возлежал в гробу, а на остававшееся открытым лицо втирали мел для большей правдоподобности.
– Й‑эх, малошть не похош… А шиняки ему под глажа жабыли? И жапах‑то у него живой! – прошепелявил пожелтевший от времени старикашка – видимо, главный знаток по мертвецам.
– Щас, дедуля, сделаем!
Я судорожно зажмурил глаза, ожидая, что из них сейчас полетят искры, но ошибся: туда втерли что‑то вонючее, судя по запаху – испорченный баклажан. Потом меня начали «фаршировать»: разбили в ворот тухлое яйцо, вымазали саван плесенью, гнилой капустой, кошачьим дерьмом и чем‑то еще более зловонным. Когда маленький мерзавец, которому я отдавил ногу, злорадно улыбаясь, засунул за шиворот дохлую крысу, мне нестерпимо захотелось блевать. Впрочем, чтобы я от собственного убийственного аромата не помер по дороге, в стенках гроба проделали несколько щелей.
Наконец все приготовления были закончены, и напоследок мне, согласно древнему ритуальному обычаю, засунули в рот головку чеснока для устрашения злых духов. Итак, теперь я был полностью готов ко встрече с потусторонним миром.
– А ну тащите сюда водилу, хорош нашу брагу жрать! – проорал «предводитель». – Ты, ты и ты – повезете домовину на погост.
Тут возникла небольшая заминка: «Ты», «ты» и в особенности последний «ты» явно надеялись быть в кругу семьи в тот момент, когда их сородичи доберутся до моих «сокровищ». Похоронная троица начала ныть, кричать и визжать в праведном возмущении, и даже тяжкий глас главаря не мог сломить их упорство.
Все явно шло к потасовке, потому я, выплюнув вонючий корнеплод, заорал:
– Да вы захлебнетесь в этом перегоне, живоглоты несчастные! До захода солнца я должен быть на кладбище, и ключи от дома я вам отдам только там!
– Оп‑па… Так‑так, кто тут не хотел хоронить? Ты? Вот и сиди дома – в чулан его! – громогласно вынес приговор отец семейства. – Я самолично поеду.
Бывшая «оппозиция» мгновенно проявила свою преданность общему делу и утащила на отсидку последнего «ты», верещавшего так, будто его волокли на костер. Мне в рот вновь засунули чеснок, гроб закрыли, потащили наружу, уронили в дверях, а когда поднимали на катафалк, уронили опять, да так удачно, что я треснулся о стенку головой и набил здоровую шишку. Наконец тронулись, но возница заметил труп в канаве и возопил:
– Гей, мужики! Этого отморозка – тоже в телегу!
О крышку раздался удар, будто чурбан бросили. Дохлый шпион в качестве спутника не входил в мои планы, а нам еще предстояло миновать пост на перекрестке.
– Телега, стоять! – донесся хриплый сержантский голос. – К досмотру!
Снаружи началась возня – всех моих «скорбящих родственников» вытащили на мостовую и внимательно осмотрели, Солдаты полезли на катафалк, но, увидев его содержимое, быстро попрыгали обратно.
– Там труп и гроб, – доложили сержанту.
– Что‑то мне эти хари подозрительны. Боец Нытик, загляни в гроб, вдруг они там оружие спрятали?
Тот, кого назвали Нытиком, резво вспрыгнул на борт. Ой‑ой, Валиен, сейчас у тебя будут большие проблемы – в условиях военного положения эти простые ребята не будут долго выяснять, кто ты и почему в таком виде…
Крышка гроба медленно открылась, я приготовился к худшему. Но то ли «похоронная команда» так славно поработала надо мной, то ли боец попался особо впечатлительный – он с воплем отшатнулся и сломя голову вылетел из катафалка.
– Там жмурик! Посинелый весь – видать, помер давно. И воняет ужасно – уже разлагаться начал, – доложил Нытик Дрожащим голосом.
– Эй, уроды краснорожие, вот вам бирка на проезд! А теперь убирайте отсюда свою падаль, пока я не передумал! – Рявкнул недовольный сержант и ушел греться к костерку.
Мы поехали дальше. Посты нас больше не останавливали, и похоронщики, предвкушая встречу с «горючей амброзией» затянули крайне непристойную песнь. Дело в том, что горская похоронная традиция обязывает сопровождать доставку покойника на место упокоения самой отборной руганью. По народным поверьям, это отгоняет демонов, могущих по пути покуситься на душу покойника, но я‑то был все‑таки не совсем мертвым, то есть совсем даже не мертвым, и слушать такие изыски мне было не в радость.
Вообще похоронная церемония нашего народа продумана до мелочей и уходит корнями в древние времена. В ту пору Фацения еще была мало населена, городов и в помине не было, а слово «перегон» как само понятие и как символ цивилизации было еще неизвестно, Горцы обитали в небольших поселениях у подножия скал, в питие потребляли исключительно пиво и сбитень, крепко уважали друг друга и потому жили долго и счастливо. Тогда смерть члена общины представлялась как нечто особенное, запоминающееся, и обставлялась соответственно.
Гроб для будущего покойника изготавливался годами, причем им же самим. Юноша считался полноправным мужчиной, когда закончит его обработку: гроб вытесывался из цельной дубовой колоды, а затем морился на дне ближайшего омута до той поры, когда его хозяин не преставится. Размер подбирался соответственно под свою стать, в связи с чем возникла примета: когда выемка оказывалась слишком тесной и покойника приходилось в нее чуть ли не забивать, говорили: скрягой был при жизни, даже гроб для себя маленький сделал. Умерший, будучи положенным в колоду, заливался смесью из древесной смолы и воска, которая, пропитав тело и гроб, затвердевала и сохраняла для потомков облик умершего на века. Но поскольку изготовление такого консерванта в нужном количестве требует длительного времени, то в тех случаях, когда гроб был слишком объемный, говорили: транжирой жил, таким же и помер.
Само же упокоение обычно растягивалось на несколько дней. Погребали усопших в семейных склепах, вырубленных высоко в скалах, а предки наших предков, обитавшие где‑то в южных приполярных степях, по преданиям, насыпали могильные курганы – так и поныне хоронят знать в Рантии. В склепе гроб ставился в соответствующее углубление в полу, которое сделал в иные времена означенный покойник, пребывая в юном возрасте. По ходу дела похоронная команда благоговейно осматривала прочих своих предков, а ближе к вечеру устраивалась тризна по усопшим.
Что же было с теми, кто по той или иной причине не сделал для себя «последний приют»? Их хоронили в тех же склепах, но в дощатых гробах и не заливали смолой, а всего лишь обматывали тканью, ею пропитанной. Время шло, цивилизация развивалась и крепла, возникли города, люди стали чаще погибать в войнах, да и вообще чаще умирать. Постепенно древние традиции утратили ореол таинства, и сейчас в склепах хоронят только зажиточных горожан, а цельные гробы заказывают лишь богачи. Бедный покойник, чьи такие же бедные родственники вообще сумели наскрести денег на похороны, упаковывается в осиновые гробы без всякого бальзамирования и хоронится на общественном кладбище. Там же закапывается тот безымянный труп, коего нашли по весне в канаве с перерезанной глоткой, причем прямо так, как есть. Хотя нет, одежду с него могильщики все‑таки снимут. Пожалуй, единственное, что пережило время и исполняется неукоснительно, – поминальная тризна, но, увы, лишь как веский повод для очередной пьянки‑гулянки.
Кажется, я задремал, лежа в гробу, потому что очнулся только тогда, когда его со всей дури бросили оземь. Ах вы, твари неблагодарные! Я сейчас еще подумаю, отдавать ли вам ключи. Я попытался встать… и не смог! Я весь окостенел от холода.
– Помогите! – в отчаянии закричал я. Точнее, хотел закричать – челюсти свела судорога, и я даже не мог выплюнуть чеснок. Ну где эти паразиты, я же сейчас околею на снегу!
В это время невдалеке прошли два могильщика, и обрывок их разговора поверг меня в ступор.
– …яму‑то мы еще поутру вырыли, а покойник только сейчас приехал… Святые Небеса! Да ведь они меня сейчас живьем закопают! Я, собрав последние силы, изогнулся ужом и долбанул лбом о крышку. Потом еще раз и еще, в конце концов она поддалась. Еще один рывок, я вывалился из гроба и упал на кучу перепревшей соломы, уткнувшись носом в затвердевшую ногу мертвого шпиона, которого оставили тут же. Это оказалась конюшня – рядом стояла телега, в которой меня привезли, дверь в дом была открыта.
Как только я обнаружил, что вновь могу двигаться, то встал и нетвердой походкой заковылял внутрь, откуда несло теплом и… перегаром. И тут в дверях я нос к носу столкнулся с Хорви, как говорят могильщики, пьяным в доску. Хорви поднял на меня глаза, зрачки в которых расширились до размера горошин. Он побледнел не хуже моего, моментально протрезвел, после чего оглушительно заорал, как резаная свинья, и рухнул навзничь. На этот вопль выскочили похоронщики, уже успевшие тяпнуть по стакану. Их «лидер» внимательно посмотрел на меня, подумал опять же и вновь выдал крылатую фразу:
– Ну чем не труп!
– Да почти что ничем! – огрызнулся я, наконец вытащив изо рта набившую оскомину чесночину и запустив ею аккурат в глаз хохмачу.
– Так мы ж хотели, как правдоподобнее! – прогундосил тот, увертываясь от лопаты, которую я всерьез собирался обрушить на его череп.
– И замерз бы я вполне правдоподобно! А вот эта сволочь стащила с меня полушубок и башмаки, искренне уверяя, что они покойнику ни к чему! – С этими словами черенок лопаты смачно врезался под ребра означенной сволочи.
– Вау‑у‑у! – вякнул тот и свалился рядом с Хорви. На этом мой боевой пыл слегка угас, чем тут же воспользовался другой похоронщик, подскочивший с заискивающей улыбочкой и початой бутылкой в руке:
– Ваша милость, успокойтесь! Щас мы вас перегончиком разотрем – как заново родитесь!
– Растирай, – буркнул я, прошел в дом, содрал с себя вонючий саван и рухнул на засаленный топчан, вокруг которого валялось несколько уже примелькавшихся склянок из‑под «Голубого огонька». Хм, благодаря мне на кладбище сегодня праздник – неужели главный свинтус сам все это выпил! Ух и здоров же горский желудок! – другой от такого количества выпитого немедленно присоединился бы к здешнему «населению». А этот кабан проспится – и опять готов к новым подвигам…
Так оно и сбылось: пред мои очи явился очухавшийся и почти трезвый Хорви.
– Я‑то грешным делом подумал – Конец Света уже случился и мертвые восстали из могил. А это, оказывается, господин сыскарь в таком дивном виде приехали. Ох, право слово, зря вы все это затеяли. Всем известно – кто в гроб ляжет, тот вскоростях там навсегда окажется.
– Не твое дело, где я окажусь. Лошади готовы?
– Не извольте беспокоиться, уже запряжены и снаряжены, хоть сейчас выезжай! Э‑э…
– Что еще?
– Уговаривались на две корзины…
– Да помню я все; поедешь с этими прохвостами. Тебе отдаю ключ от подвала, а им – остальную связку. Друг без друга не обойдетесь.
– Благодарствую! – расплылся в улыбке кладбищенский «босс», а похоронщики погрустнели – приходилось делиться.
В кои‑то веки бесовское зелье сотворило доброе дело – я вновь чувствовал руки и ноги! Все тело болело и горело, но это лучше, чем чувствовать себя замороженной курицей. А с моей одеждой случилась оказия – телогрейка и рубашка источали такую ядреную вонь, что даже бродяга‑голодранец задумался бы, стоит ли надевать такую мерзость.
– Кое‑кто из вас отдаст мне одежду… – Все как по команде посмотрели на того пройдоху, что напялил тетушкин полушубок. Я многозначительно покрутил в руках лопату, и мужичок, громко икнув с перепугу, спешно начал раздеваться. Его тряпки тоже порядком смердели, но это хотя бы можно было терпеть. Сразу же откуда ни возьмись появились и мои башмаки, и шапка – правда, не моя, но по Размеру подошла.
Вдвоем с главным сторожем мы вернулись в конюшню, где в дальних стойлах стояли две крепкие мохнатые лошадки средних размеров – наиболее подходящие для суровых южных краев. Коняги выглядели сытыми и смирными, что вселило в меня некоторую уверенность: со времен юности мне не приходилось ездить верхом. Впрочем, даже и в те годы хорошего наездника из меня не получилось, так что нынешняя перспектива длительного путешествия верхами навевала на меня глубокое уныние.
Пока Хорви седлал лошадей, я обшарил мертвого черноплащника – лишняя пара монет мне, будущему беглецу‑изгою, очень даже пригодится, а ему на том свете они уже точно не понадобятся. К сожалению, денег в карманах уже не оказалось – не я один на этот счет догадлив, у нас в Фацении каждый первый такой. Но за пазухой у покойника обнаружился пергамент со схематичным рисунком Эйса, на котором жирной точкой был изображен мой дом, а на другой стороне листа значилось мое имя и фамилия, профессия, описание роста, цвета волос, формы лица и прочих более мелких примет.
Эта «наводка» поставила меня в тупик – соглядатаи когорты прекрасно знали, кто я такой, где я живу и чем занимаюсь. К тому же большинство черноплащников попросту не умели писать. Похоже, этот жмурик – из тех подложных стражников, что охотились за Гористоком… Да, так и есть: под примерзшей к руке перчаткой на запястье мертвеца обнаружилась все та же паучья татуировка. Стало быть, я тоже попал в их список ликвидации. Как же я вовремя сбежал – оказывается, «пауки» весь день вокруг моего дома крутились. Останься я там хотя бы на ночь, и эта ночь стала бы для меня последней. Скорее, скорее – прочь из города, где смерть таится за каждым углом!
– Есть еще одна небольшая просьба, – шепнул я Хорви, когда мы остались наедине. – Похороните в «моем» гробу вот этого покойничка, а на могильном камне высеките мое имя.
– Без проблем! – хитро прищурился главный могильщик. – Только…
– Еще одна корзина…
– Лады!
– Ну, примем на дорожку. – Хорви решительно вздохнул, воровато огляделся и вытащил из сена заначенную бутылку. – Во что бы налить… Вот! – Он подскочил к двери, над которой висел увесистый рог, стащил его и до краев наполнил перегоном.
– Фу, я и так‑то эту гадость не пью, тем более из твоего грязного бараньего окостыша.
– Ничего ты в жизни не понимаешь, Райен! – возмущенно фыркнул Хорви. – Из звериного рога наши предки пили только в самых знаменательных случаях. И потом, он вовсе не от барана, а от самого настоящего горного тура – смотри, как вибрирует!
«Знаток старины» щелкнул ногтем по стенке сосуда, и тот отозвался глухим звоном.
– Такова традиция! – уважительно изрек кладбищенский сторож, отхлебнул и протянул рог мне.
Хоть я и не поклонник старинных обрядов, но меня с детства учили их уважать. Грустно вздохнув, я пригубил «огненную воду». Вот так у нас и спаивают молодежь, ссылаясь на давнишние порядки и обычаи…
Хорви выдул единым махом все остальное, даже не поморщившись, затем, задержав дыхание, открутил у рога навершие и что было мочи дунул в него, оглушив меня и обдав таким густым перегаром, что глаза защипало.
– Держи, дарю! Спасибо за все, родимый! – прослезился Хорви, облобызал меня и сунул рог мне за пазуху.
Расставались, не прощаясь. Я торопился – солнце вот‑вот скроется за скалами, и, пока видна дорога, нужно уйти от города как можно дальше.
Улицы на городской окраине были пустынны, и это меня радовало – никто не увидит, как я покидаю Эйс. Но, завернув за очередной угол, я едва не затоптал какого‑то человека, неразумно усевшегося прямо посреди дороги.
– Эй, ты что, ненормальный? – нервно крикнул я, разворачивая своих лошадей. – Ты получше места не мог Найти?
– Хашш, аргхоррхе ашун хе сипон! – послышалось в ответ.
Это был тот самый свихнувшийся чародейский служка. Помнится, я сам попросил его отпустить, но как он очутился здесь, на другом конце Эйса? Очень странно…
– У‑у‑а‑а… – горестно заныл сумасшедший, протягивая ко мне руки и внимательно глядя в глаза.
Извини, но выяснять, желаешь ли ты раскрыть тайну мироздания или же просто хочешь есть, мне совершенно недосуг. Здесь, на бедняцкой окраине, наверняка найдутся добрые люди, которые приютят тебя. А мне пора в путь.
А выход из города уже близок, Поворот, проулок, еще поворот – и вот она, торная дорога в Зеленодолье. Уже позади последний дом, последний покосившийся забор. Грызите ногти, кусайте локти от досады, господа работодатели, – ушел от вас Валиен, ушел!
– Господин Райен, куда это вы на ночь глядя!
Я вздрогнул и оглянулся. В тени ограды последнего дома на огромном вороном коне восседал не кто иной, как капитан замковой охраны Таниус Фрай собственной персоной, в волчьей шубе поверх блистающих лат, в полном боевом и походном снаряжении.
– Но как!!!
– Вы еще не ответили на мой вопрос. Так куда же вы собрались?
– В Эштру… – промямлил я, с запозданием сообразив, что выдал себя.
– Позвольте узнать зачем?
Тут я решил стоять до конца и заявил:
– В интересах следствия!
Таниус ухмыльнулся, всем своим видом показывая: «Я‑то знаю, что ты изготовился драпать, но даю тебе еще один шанс, и он будет последним для тебя». Однако сказал:
– Ваш долг – выполнить обещание, данное королю. Мой долг – сопровождать вас везде и всегда. Вы выбираете путь, а я лишь иду за вами. Вперед, и да сопутствует нам удача!
С этими словами Таниус развернул коня и поехал по заснеженной дороге, освещенной последними лучами заходящего солнца. Я поглядел ему вслед и улыбнулся – сзади к седлу доблестного рыцаря был приторочен помятый медный ночной горшок…

2

Над Верронским хребтом легким розовым сиянием догорала закатная заря, и всевластная королева Ночь неспешно и уверенно вступала в свои права. Заметно потеплело, небо заволокли тяжелые низкие облака, такие плотные, что луна даже не просвечивала сквозь них. Это было бы еще полбеды – я предусмотрительно захватил с собой связку факелов. Но темные силы и тут меня обставили – с гор начал спускаться туман, да такой густой, что в жизни я подобного не видел. Горизонт вообще исчез, как будто его и не существовало, по предгорьям стекала сплошная клубящаяся серая пелена. С каждой минутой она наливалась чернотой и приближалась – медленно, неотвратимо.
Вот первая мглистая волна настигла и нас. Туман казался живым – он слегка прикасался к коже, мягко обтекал руки, ласкал лицо, оставляя на нем капельки росы. Тревожно всхрапнули лошади, затрещали факелы, одежда моментально напиталась влагой. Все вокруг исчезло, будто таинственный бог‑фокусник окутал мир своим бесконечным плащом.
– Придется остановиться и подождать до восхода, иначе мы собьемся с дороги. – В полумраке голос Таниуса звучал глухо и пугающе. – Посмотри налево – там что‑то есть.
Сквозь клочья тумана в стороне от дороги действительно проглядывался черный контур. Мы свернули с проторенного пути напрямик, через поле. Как оказалось, короткий путь – не самый легкий, поскольку снег в этом году выпал обильный, и сугробы на обочинах походили на небольшие холмы. Мои чахлые лошадки запросто увязли бы в снегу, но могучий конь Таниуса играючи пробивался сквозь заносы, оставляя за собой широкую борозду, словно плуг на пашне.
Наконец туман нехотя расступился – перед нами стоял Дотла сгоревший хутор. Ненасытное пламя поглотило все – Дом, хлев, лабазы, сараи, – одни головешки остались. Сквозь золу местами еще пробивался слабенький дымок.
– Вчера занялся, не раньше, – теплый еще, – прошептал Таниус, опустив глаза. – В столице многие горожане заживо сжигали себя вместе с домом и домочадцами. Они предались огню чистому, чтобы спастись от проклятого. Несчастные, суеверные люди…
– А мы‑то что здесь делаем? Дальше поедем, здесь вроде бы деревня недалеко…
– Да куда нам теперь! Смотри, как заволокло, друг друга уже не видим.
Тьма окончательно покорила туман, и лишь рассеянный свет догорающих факелов из последних сил противостоял ей. Мы, не сговариваясь, полезли в черные развалины отыскивать хоть что‑нибудь, что еще не сгорело совсем. Мой спутник наткнулся на россыпь поленьев под снегом, и вскоре мрак на пепелище успешно разгонял небольшой костерок.
Мы сидели на обугленных бревнах у костра и молча смотрели, как огненные искры, выстрелив из пламени, устремляются ввысь, чтобы исчезнуть навсегда.
– Почему люди убивают себя? – тихо спросил я Таниуса.
– Не знаю… Никогда об этом не думал… Наверное, они верят в то, что есть мир лучше, справедливее и чище, чем этот. Вера – она сильнее, чем смерть. Вот вы, господин расследователь, во что‑нибудь верите?
– Если ты имеешь в виду Единый Храм и его проповеди – то нет.
– Отчего же именно Храм? На нем свет клином не сошелся, в мире есть и другие религии. Я же говорю о том, что придает смысл жизни.
– Ну, я… Я не знаю. Живу, и все тут.
– Понятно, вы еще не перешли эту грань.
– Какую еще грань?
– Не важно, поймете когда‑нибудь… – вздохнул Таниус, встал и ушел к лошадям, но сразу же вернулся.
– В чем дело? – насторожился я, увидев в его руках кавалерийский арбалет.
– За нами кто‑то следует прямо от города. Я его не видел, хотя мы и ехали в чистом поле, но пару раз слышал стук копыт его коня. А теперь я чувствую – он где‑то рядом. Отойдите от костра на несколько шагов, в свете огня вы – прекрасная мишень.
Кого ты учишь! Я резко кувыркнулся за бревно и плашмя уполз в руины. Странно, но я не ощущал враждебного присутствия. Может быть, Таниус ошибся? Вокруг не было видно ни зги – костер освещал лишь небольшое пространство вокруг себя, дальше стеной стояла непроглядная тьма.
– Я тебя вижу! Выходи на свет, иначе получишь стрелу между глаз! – внезапно раздался голос Таниуса откуда‑то из темноты. Я знал, что он блефует: в таком мраке и пальцем мимо собственной ноздри промахнешься.
Но все же капитан не прогадал. В паре десятков шагов от костра, там, где стоял чудом уцелевший от пожара сортирчик, произошло какое‑то движение. Невысокая черная фигура, скрипя снегом, вышла к костру и тотчас засветилась, заиграла золотыми переливами.
– Не стреляйте, я вам не враг! – надрывно крикнул он. Этот голос я уже слышал, и не так давно.
– Скинь плащ! – приказал Таниус, выходя к костру. Незнакомец повиновался – под плащом он оказался совершенно обыкновенной наружности. Разглядев его лицо, я почувствовал, как внутри меня все опустилось: это был именно тот человек, встречи с которым я всеми силами стремился избежать. Это был Штырь…
Вот и все, и все зря, впустую. Они оба каким‑то чудом нашли меня и теперь не отпустят ни на шаг. Бежать! Некуда мне бежать – дорога здесь одна, и в чистом поле не спрячешься… А в это время у костра, куда выкатился перемазанный гарью с головы до пят Таниус, происходил интересный разговор.
– Вот ты и попался, несчастный дезертир! Сейчас ты поплатишься за предательство! – грохотал начальник замковой стражи, направив арбалет прямо в грудь Штырю. – И теперь я понял, куда подевались серебряные побрякушки Аргхаша. Это ты их с него ободрал! Жалкий воришка, я тебя пристрелю прямо здесь за мародерство!
– Что тут происходит? – поинтересовался я, выходя на вет. Штырь, сидевший у костра на корточках и тупо смотревший на огненные всполохи, взглянул на меня, и в его глазах замерцал лучик надежды.
– Перед вами – бывший страж королевского замка по имени Сток, который дезертировал прошлой ночью. Именно он вытаскивал с башни труп колдуна, обчистив его по ходу дела. Паршивая овца в моем стаде – ты рассчитывал тихо смыться с награбленным! А теперь отвечай, негодяй, – зачем ты следил за нами?
– Я – слуга господина Райена, – тихо и спокойно ответил Штырь – или Сток. – Я малость отстал от него, а потом долго не решался присоединиться, заметив ваше присутствие, господин капитан.
Таниус был сражен, повергнут в смятение, но виду не подал, а внимательно посмотрел на меня, как бы говоря: «Если это так, то ты сильно упал в моих глазах, если же нет, то эта ложь будет для него последней».
Я вновь бросил взгляд на Штыря. Наши взоры перекрестились, и что‑то ёкнуло в моей груди.
– Это правда… – прошептал я, опустив глаза.
Уж и не знаю, что заставило меня сказать эти слова. Конечно, Штырь – головорез с набитой рукой, убийца‑профессионал, верный пес Синдиката без капли жалости и тени совести. Возможно, я когда‑нибудь раскаюсь в том, что спас его. Но эти грустные, увенчанные пушистыми, по‑девичьи длинными ресницами бирюзовые глаза с поволокой – как же я могу, чтобы они закрылись навсегда…
Таниус посмотрел на меня так, что мороз пробежал по венам. Но на этот раз я выстоял, и он отвел взгляд, опустил оружие, сел у костра и застыл подобно статуе. Я присоединился к их обоюдному молчанию. Мы сидели, смотрели в огонь, молчали и думали – каждый о своем.
В какой‑то момент я сообразил, что уже наступило утро. Свет окрасился в серые тона, туман уже не стоял стеной, а плыл рваными белесыми клочьями. Над горами рассветало дрожащее марево – в который уже раз миру являлось другое  солнце, и каждый раз мир встречал его с дрожью пополам со страхом.
Оба моих нежеланных компаньона так и заснули сидя. Может быть, сейчас?
Куда там! Как только я распрямил спину, они разом подняли головы. Ладно‑ладно, когда‑нибудь вы уснете так крепко, что я сумею избавиться от вашего назойливого общества.
Пока я продирал глаза, Штырь сбегал за котелком и теперь растапливал в нем снег. Капитан Фрай уже смирился с присутствием своего бывшего подчиненного, видимо, решив для себя, что дезертировавший из стражи Сток навечно заклеймил себя позором и посему теперь не имеет к нему никакого отношения. А я обратил внимание на удивительный плащ Штыря, который лежал на запорошенном пеплом снегу и имел такую же невзрачную серую окраску. Но стоило мне взять его в руки и подойти к костру – плащ заблистал, как расплавленное золото, со стороны пламени, а с другой стороны стал грязно‑бурым в тон моей одежды.
– Редкая вещь… – оценил накидку Таниус, внимательно наблюдавший за моими «опытами». – Говорят, такие плащи делают из шкур гигантских хамелеонов, живущих в смрадных болотах джунглей Сьерны, усиливая природные свойства их кожи магическими заклятиями. Сток, где ты раздобыл эту диковину?
– У одного знакомого чародея позаимствовал… – пробурчал тот, колдуя над кипящим варевом.
– А, понятно… Похоже, ты знал, что и где искать, в отличие от господина расследователя, который, кроме заурядной медной посудины, так ничего и не нашел. Или все‑таки нашел? – Таниус хитро прищурился, поглядев на меня. Я сохранял полную невозмутимость.
– Доставайте свои кружки, благородные господа, – отвар стынет, – произнес Штырь, снимая котелок с огня.
Впервые в жизни меня назвали благородным – приятно, очень даже льстит. Ну что ж, постараюсь и вести себя соответствующе. Я принюхался к отвару, аромат был потрясающий. А вкус! Я вам скажу, это что‑то божественное. Здесь и мята, и тимьян, и тмин, и другие травы – сбор подобран на Редкость удачно. Воистину мой новоявленный слуга – мастер готовки. Как говорится, под чернотой угля алмаз таится…
– Едим на ходу, – произнес Таниус, пытаясь остудить отвар в снегу. При этом он изредка посматривал на пустынную дорогу Что он там увидел? Это нервное состояние пере, далось и мне, да и Штырь тоже выглядел взволнованно.
– Что‑то не так? – спросил я, но не дождался ответа.
– Фьюить, Белоснежка! – Штырь громко свистнул, ответом ему было негромкое ржание, а вслед за этим появилась стройноногая молочно‑белая лошадка в белой попоне и белых же шерстяных чулках для зашиты от холода. Вот почему мы не видели Штыря, хоть он и ехал за нами по пятам, – отличная маскировка! Боевой конь Таниуса при виде этакой красотки навострил уши, всхрапнул и заскреб копытом. Да, Вороной еще тот шельмец – сразу сообразил что к чему, не то что мои апатичные создания, им лишь бы пожрать да по– спать вволю. Н‑но, лентяи, придется вам сегодня основатель– но побегать, чтобы отработать свой овес!
Мы скакали долго. Вдоль тракта, как в гигантском калейдоскопе, мелькали похожие друг на друга утопавшие в снегу деревни, села, хутора, а вокруг нас ровной, ослепительно белой простыней раскинулись поля. Дорога была пуста и безлюдна, редкие сельские обитатели, едва завидев наш маленький отряд, быстро и бесследно исчезали.
Во второй половине дня мы въехали в предгорья. Местность разительно изменилась – равнины остались позади, теперь дорога петляла между холмами, заросшими непролазным ельником. Крупные поселения встречались все реже – землепашец в этих скудных краях мог и не дотянуть до следующей весны, поэтому обитатели предгорий в основном промышляли охотой и рубкой леса. Хотя в многочисленных горных долинах Фацении хватало незанятых пахотных земель, но свободные люди не спешили уходить на легкие хлеба и под тяжелый кулак батюшки‑феодала. Здесь, в горах, они жили так же, как столетия назад, как их деды и прадеды, –  просто и достойно. Сладкий яд цивилизации не смог отравить сердца истинных горцев, а в суровую годину они первыми становились на защиту страны и никогда не показывали врагу спину, сражаясь до последней капли крови за свою родину, свою маленькую деревню, свой дом, своих детей Но прежде всего – за свою свободу. Фацения никогда не была побеждена на поле боя.
Тем временем лес становился все гуще и все ближе подступал к дороге, которая уже превратилась в едва заметную тропинку.
– И это – торговый тракт? Мы, случаем, не сбились с пути? – спросил я Таниуса, который уверенно вел нас просветами между разлапистыми елями.
– Главный путь проходит в распадке, но в конце зимы он обычно заметен слоем снега высотой с крепостную стену. Мы бы потеряли много времени, проверяя его проходимость, и все равно вернулись бы на верхнюю дорогу. В конце концов все тропы в лесу рано или поздно выведут путника к жилью.
«Хорошо, если это жилье – людское, а не звериное…» – подумал я, но промолчал. На этот раз нам повезло – холмы расступились, и в небольшой лощине обнаружилась деревня, окруженная частоколом.
– Эта – последняя. Дальше пойдут горы, и жилья не будет до самого Эсвистранна. Посмотрите на перевал – нам как раз туда, – махнул рукой Таниус.
Картина увиденного впечатляла – узкий разлом с отвесными стенами врезался в скалы и заканчивался голой седловиной между двумя заснеженными вершинами.
– Это – Харахур, ущелье Мертвого Волка, а две нависшие над ним горы называются Волк и Волчиха, – сказал Таниус, направив коня к постоялому двору на окраине, на вывеске которого был опять же изображен оскалившийся белый зверь с красными глазами и надписью на боку «Вмерзший Волк».
Местных завсегдатаев в трактире было – раз‑два и обчелся, да и те не желали с нами разговаривать. Пронырливый держатель «Волка» начал было жаловаться на острую нехватку продовольствия, денег, постояльцев, да и вообще на тяжкую жизнь, определенно набивая цену. Но когда Таниус отстегнул и выразительно грохнул на стол свой огромный двуручный меч, хозяин сразу переменился в лице и заметался, стараясь услужить всем сразу.
– Любезный, что означает название вашего заведения? – спросил я, уплетая за обе щеки жареную горную куропатку.
– Так вы еще не слышали нашу знаменитую легенду? – воскликнул кабатчик, почуяв во мне внимательного слушателя. – Эта история случилась в старобытные времена, когда наши предки впервые пришли в эти дикие, безлюдные земли. Времена тогда были голодные, и промышлявшие дичь охотники, отправившись в ущелье, не нашли там ничего, кроме волчьего логова с маленькими волчатами и волчицей. Оголодавшие люди забили и мать, и ее щенят, а потом в окрестностях Харахура появился огромный волчара и стал утаскивать детей. Много раз на волка делали засады и облавы, но все было без толку – дети продолжали пропадать, и слух об ужасном создании распространился по всем долинам. И тогда убить волка вызвался сам Седой Охотник – великий герой древности, выходивший на любого зверя только с одним ножом и неизменно побеждавший. Устав от бесконечных побед, Охотник искал достойного противника – самого хитрого и умного зверя в горах. И он нашел его в нашем краю. Девять дней Охотник выслеживал волка и наконец на десятый день загнал его в ущелье, где и схватился с ним один на один. День и ночь бились человек и зверь, день и ночь дрожала земля и сотрясались горы, словно воплощенные Зло и Добро решили выяснить той схваткой, кто из них сильнее. Лишь на следующее утро все успокоилось, и с той поры Седого Охотника больше никто не видел, равно как и волка‑убийцу. Легенда говорит, что хоть они и оба погибли, но никто из них так и не смог победить, и уже после смерти их души объединились, будучи достойными друг друга. Была ли эта история на самом деле? – про то нам неизвестно. Но с давних пор некоторым путникам, проходящим через ущелье, является огромный седой волк с черными как ночь глазами. А когда он завывает, на людей обрушиваются камнепады или лавины…
– Все это байки, дядька их сам и придумывает от скуки, чтобы людей путать, – пробасил сидящий за соседним столом великовозрастный детина, лицом неуловимо схожий с хозяином.
– Байки, говоришь? – усмехнулся кабатчик. – Прошлой осенью, в то время как ты охотился в горах, произошел совершенно правдивый случай. Один зеленодольский купчишка отстал от своего каравана и поехал через Харахур в одиночку. Стояла черная безлунная ночь, глухо и тревожно выл ветер, безжалостно срывая с деревьев остатки увядшей листвы. Дрожавший от холода и испуга купец то и дело прикладывался к фляге и непрестанно погонял тревожно фыркавшую лошадь. Вдруг за очередным поворотом на тропе прямо из воздуха возник огромный белый волк с горящими глазами. Конь остановился как вкопанный, дико заржал, воспрянул на дыбы, скинув несчастного седока, и галопом унесся прочь. А чудище подошло к еле дышащему от страха купцу, внимательно посмотрело ему в глаза и внезапно заблеяло дурным голосом. Вот тут‑то наш герой окончательно лишился чувств. Поутру он прибежал в нашу деревню, и вид у бедолаги был такой, будто он только что с того света вернулся. Ни его лошадь, ни тюки с товарами потом так и не нашли…
– Да‑а… – многозначительно протянул дядюшкин племянник. – Увидеть безлунной ночью в темном ущелье белого волка и в самом деле можно только спьяну. По‑моему, твой купец попросту накачался перегоном до такой степени, что свалился с коня и при этом последние мозги себе отшиб. Я через ущелье на плато часто хаживал, но никогда ничего необычного не видел. Что правда, так то волки в здешних краях Расплодились сверх меры, вона какие ограды ставим, и все Равно скотина пропадает.
– Путь на плато еще свободен? – спросил Таниус. – Мы как раз туда и едем.
– Безумцы! Вы гляньте – оттепель на дворе, со дня на день лавины пойдут. Отсюда никто в ущелье не суется, да и с той стороны, почитай, уж месяц никто не приходил. Пропадете ни за грош!
– Но лавина‑то еще не сошла! – ехидно поддел племянник дядюшку. – Дорога ровная, до вечера к перевалу доберетесь. Ветерком проскочите! – Я заметил, как он подмигнул кабатчику, и тот слегка кивнул в ответ.
– Вообще‑то он прав… Да и снег еще не успел сильно подтаять. Можно пройти, да… – как бы убеждая самого себя, негромко произнес кабатчик, скосив глаза на притолоку.
– Если можно, значит – пройдем, – резко бросил капитан Фрай, направляясь к выходу.
Мы покинули трактир, все еще находясь под гнетущим впечатлением услышанного. Перспектива попасть под лавину оказалась вполне вероятной – кому, как не нам, горцам, понимать всю опасность этого страшного бедствия?
– Лукавят, подлецы, – оглядываясь на утопавшую в сугробах деревушку, выразил нашу общую мысль Таниус, когда мы уже выехали на тракт. – Уверен, они обчищают трупы погибших под лавиной, когда снег растает. Но для нас теперь иного пути нет… – сказал он, бросив взгляд на распадок.
Я тоже посмотрел туда и увидел вдалеке какое‑то мутное пятно. Однако Таниус ничего объяснять не стал, да и Штырь недоуменно пожал плечами. Чего‑то они недоговаривают.
Миновав несколько лесистых холмов, мы въехали в устье ущелья, заваленное снегом высотой в человеческий рост,
– До перевала – ни слова, ни звука. Лошадей не беспокоить – сохрани нас Небеса, если кто‑то из них заржет сдуру, – сказал Таниус и влетел в снежную зыбь, пробивая нам дорогу. По мере продвижения, точнее – проползания, толщина сугроба уменьшалась, а через несколько сотен шагов тракт пошел на подъем, и там уже снег едва покрывал камни на дороге.
Отвесные стены устремлялись вверх, а на их уступах угрожающе нависли огромные белые навесы, каждый из которых мог запросто стереть с лица земли маленькую деревню. Но это было еще не самое страшное. Где‑то там, на горных склонах, ждали своего часа настоящие лавины, способные засыпать ущелье наполовину.
Что‑то здесь было не так. Слишком тихо и спокойно. Чистый и морозный воздух слегка звенел от цоканья копыт о камни, отчего казалось, что где‑то там, на неприступных горных вершинах, шаловливый ветерок колышет невидимые струны на кристальной арфе ледяного безмолвия. Мы осторожно продвигались вперед сквозь ущелье, уже пройдя большую его часть.
Но коварный Харахур затаился и ждал, пока несчастные жертвы не зайдут в самое сердце ловушки. Внезапно резкий порыв ветра бросил в лицо снежную крупу. Мы ускорили шаг, но до седловины было еще далеко, а ветер крепчал с каждой минутой – теперь вокруг нас свистело и стонало, как в гигантской трубе. Вскоре еще один мотив влился в какофонию вихря, исполняя финальное соло, – клянусь, это был протяжный и тоскливый волчий вой. Позади что‑то зашуршало, осыпалось, впереди со склона сорвалась снежная куча, а в нескольких шагах от нас ухнула на обочину огромная ледяная глыба. Тут‑то моя запасная лошадь не выдержала, дернулась в сторону и отчаянно заржала. Эхо заметалось в ущелье от стены к стене, и тотчас наверху послышался слабый зловещий рокот.
– Вперед, все вперед! – крикнул Таниус и стеганул коня, чего, кстати, до сих пор не делал. Вороной стрелой рванулся вверх по дороге, мгновением позже мимо меня пролетела Белоснежка, а вот мои безымянные клячи замешкались и с большой неохотой набирали ход.
«Говорили мне – учись ладить с лошадьми, но никогда бы не подумал, что от этого будет зависеть моя собственная жизнь», – бормотал я, подгоняя упрямых тварей, метавшихся из стороны в сторону, когда с ужасом услышал, как сзади меня осел огромный снежный пласт. Гул усиливался, сверху полетели куски льда, вдребезги разлетаясь о камни. Один из них, не самый большой, пребольно долбанул меня в плечо, и оно сразу онемело. Только бы в лошадь не попало – тогда все, конец! Еще один обвал сзади оглушил меня, уже совсем близко – воздушная волна мягко толкнула в спину. Перевал Уже маячил рядом, но я понял, что не успел: весь западный склон вздрогнул и обрушился вниз. Меня смела и понесла белая круговерть, а в меркнущем сознании заметалась фраза: «Поймешь когда‑нибудь…» Потом наступила тьма.
– Айе‑н‑н, Айе‑н‑н, ис‑с‑сь, Айе‑н‑н…
Это ветер воет или меня зовут? Мысли путаются, как рыба неводе… Что случилось, почему я ничего не вижу? Ах да, надо открыть глаза… Передо мной – Таниус… а вот и Штырь рядом. Помню, сошла лавина, и меня ею засыпало. Видимо откопали… Опять я вырвался из цепких лап смерти, но кто мне скажет, сколько раз это еще будет продолжаться!
Я всхлипнул, слезы сами собой покатились из глаз – груз событий тяжким гнетом давил на душу, и теперь все вырвалось наружу.
– Зачем все это, за что?! Я – обычный человек, я не боец, не герой! Почему весь мир клином на мне сошелся почему?! К черту проклятое следствие! Я не хочу быть живой мишенью! Я не хочу умереть!
– Никто не хочет… – вздохнул Штырь. – У нас судьба такая…
– Я не верю в судьбу!
– Что ж, дело твое. Но ты высказался, сорвал покрывало страха и лжи. Ты открыл свое сердце, а это уже много значит, – сказал Таниус. Впервые он обращался ко мне на «ты». Впервые в его глазах я увидел доброту и… понимание.
– Что вы теперь со мной сделаете? Убьете? Замучаете?
– Видно, ты хорошо головой приложился… – грустно усмехнулся Таниус. – Я теперь с тобой накрепко связан, до конца. Видишь этот серебряный браслет? Он и его брат‑близнец на твоей руке сцеплены, скованы высокой магией. Каждый из нас в общих чертах будет знать, где находится другой, что он чувствует, о чем думает. Неужели не замечал до сих пор?
Еще как замечал, и не только относительно тебя! Я скосил взгляд на Штыря, тот смущенно улыбнулся и согласно кивнул. Вот это да, в какие цепи меня заковали. А я‑то удивлялся – как они так быстро меня нашли? Теперь, значит, и мысли мои для них открыты!
– Не пугайся, не настолько, как ты сейчас предположил. Если бы не лошадки, так мы бы тебя до лета искали в сугробах. Впрочем, господин счастливчик, тебе еще и крупно повезло – мертвой хваткой вцепился в уздечку. Мы твою конягу из снега стали выгребать – тут и рука твоя вылезла.
– Повезло? Опять?! Да лучше сразу сдохнуть, чем каждый день иметь такое везение! Капитан Фрай, ответьте прямо, что в дальнейшем вы  собираетесь предпринять в отношении меня?
– Пока что сопровождать тебя до Эштры. Что будет дальше – потом решим. А сейчас у нас возникла другая проблема, посмотри‑ка вниз.
Мы стояли на перевале, и вид отсюда открывался великолепный. Внизу расстилалась великолепная панорама Эйсовой долины – воздух был идеально прозрачен, все просматривалось совершенно отчетливо. Снежная равнина, убегающая за горизонт, вечнозеленые лесные предгорья, синие горы с сияющими белизной вершинами, высокий лазурный небосвод, нежный и розовый, как девичьи губы, закат. Я всегда считал себя закоренелым циником и прагматиком, но сейчас смотрел и не мог оторваться, не желал потерять это чудесное мгновение. Как же прекрасна наша земля!
– Ты не туда глядишь. Вниз смотри, вниз.
Куда вниз‑то? Я посмотрел на ущелье, едва не ставшее моей могилой, – отсюда оно напоминало рваную черную рану на гладкой белой коже горы. Вот деревушка, где мы обедали несколько часов назад… А это что такое? Я вгляделся, и увиденное мне совсем не понравилось: из леса, отблескивая в заходящем солнце, выползала длиннющая стальная змея.
– Это за нами… Их задержал ночной туман и глубокий снег на распадке, но они идут очень быстро и скоро будут здесь, – сказал Таниус, черты его лица напряглись, а глаза сузились, – Надо уходить сейчас.
– Ночью мы не можем двигаться – на каменных осыпях плато лошади поломают себе ноги, а мы – шеи, – возразил Штырь.
– Так ущелье же завалено лавиной, они не пройдут, – робко высказался я. Но мои спутники молча покачали головами.
– Там не так уж и много снега, – ответил Таниус. – Десяток – не пройдет. Тысяча – прорвется.
Тысяча… В Эйсе есть лишь одно соединение такой численности – королевский легион, в его рядах три тысячи лучших бойцов Фацении. Не на войну же в такое время они собрались? Когда столица трепещет в пожаре смуты – каждый верный солдат на счету.
К сожалению, причина приходила на ум только одна – король Владимекс узнал о моей двойной игре и послал свои
элитные войска в погоню за мной. Но тогда почему настолько взвинчен капитан Фрай – главный королевский телохранитель? Нет, что‑то здесь не сходится, слишком много чести гонять целый легион из‑за какого‑то человечка…
– Лавина. Если бы сейчас сошла большая лавина с горы… – размышлял вслух Таниус. – Снег на склонах сырой, рыхлый, если крикнуть громко…
– Мастер Фрай, мы надорвем себе глотки и при этом едва ли уроним хотя бы камень, – возразил Штырь.
Однако Таниус все‑таки решил проверить свою идею, набрал полную грудь воздуха и оглушительно заорал. Не сомневаюсь, этот вопль услышали и в долине, но до горы он все‑таки не дошел.
– Не та тональность, нужна вибрация в звуке, – уныло прокомментировал безуспешные потуги Штырь. Я вдруг вспомнил: это же слово употребил могильщик Хорви применительно к турьему рогу, который болтался в седельной сумке. К счастью, все мое имущество пережило обвал в большей сохранности, чем его хозяин.
– А если протрубить в рог? – осторожно спросил я, извлекая его наружу.
Таниус осторожно взял рог, понюхал и сморщился, подозрительно скосившись на меня. Потом дунул раз, другой. Рог гулко и надсадно затрубил, эхо метнулось между горами и ушло в небеса.
– Сильнее! Еще громче! – воскликнул Штырь, прислушиваясь к дыханию гор. – Они вот‑вот проснутся!
Таниус напрягся изо всех сил, лицо его побагровело, а вены вздулись, как веревки. Оглушительный рев потряс скалы, звук заметался между горами, и горы вздрогнули.
– Смотрите наверх! – воскликнул Штырь.
На вершине Волчихи заклубилась дымка. С каждой минутой белое облако росло и ширилось, спускаясь по склону. И вот из‑за снежной завесы вырвался могучий снежный вал, все сметающий на своем пути. Горы дрожали, тряслись в бешеной пляске. На горе Волка тоже произошел обвал, теперь две гигантские сокрушительные волны неслись навстречу друг другу. Им навстречу раскрылся черный зев ущелья – он поглотил целиком первую лавину, но второй удар отразить уже не смог, страшный удар потряс горы, твердь под ногами колыхнулась и затихла.
Этот грохот основательно потряс соседние вершины, и с них в долину начали сходить все новые и новые лавины. Когда же белый туман рассеялся над Харахуром, ущелье оказалось заваленным почти до краев. Погоня была отрезана.
– И все это сотворил человек! – восхищенно прошептал Штырь, созерцая грандиозные перемены в облике гор.
– Нам просто повезло, – смутился Таниус, но чувствовалось, что он также был горд своим успехом. – Найдем на плато место для ночлега, пока еще не стемнело.
Волчьим Плато называлась широкая плоская равнина на стыке горных хребтов, насквозь пронизываемая студеными ветрами. Люди тут никогда не жили, да и звери редко встречались в этих бесплодных местах. Беспорядочно испещренное трещинами, кавернами и разломами и сплошь усеянное камнями любых форм и размеров, зимой плато превращалось в смертельную ловушку для путника, сбившегося с торной дороги.
Вскоре Штырь, отправленный на разведку, нашел пещерку‑закуток, защищенную останцами от сквозняков. Хотя деревья в этой каменистой пустыне – большая редкость, Таниус с помощью коней притащил невесть откуда кривую засохшую сосну. Мои «стражники‑защитники» сноровисто налаживали стоянку, готовили еду, ставили палаточный тент. По обоюдному молчаливому согласию «охраняемый объект» по хозяйству не привлекали, оставив меня наедине со своими мрачными мыслями.
Вновь я ночую в чистом поле, чувствую, так будет и впредь, и не раз. А что делать? Со вчерашнего дня у меня нет дома, нет Родины, нет корней. По сути, я стал бродягой, несчастным засохшим кустиком перекати‑поля, гонимым в неизведанные Дали суровым ветром судьбы. Сзади по пятам идет погоня, впереди тоже ничего хорошего не предвидится. И Властительница Небытия раз за разом проходит столь близко, что я отчетливо слышу погребальный шелест ее савана. Мне так тоскливо и одиноко, на душе камень и в горле комок.
– Господин Райен, прошу к столу. Э‑э… в общем, еда готова, – поправил сам себя Штырь, облизав ложку.
– Что там у нас на ужин?
– Ячменная похлебка с солониной, увы, ничего лучше у нас нет, – начал было извиняться Штырь, но я лишь тяжело вздохнул и уткнулся в свою миску. Впрочем, заурядное блюдо в творческом исполнении моего «слуги» оказалось неплохим на вкус. Интересно, что он туда добавил, опять какие‑то травки‑приправки?
Ночь беспросветной мглистой пеленой окутала небосклон, и мир сжался до пределов нашей стоянки. В отсвете костра несоразмерно огромные тени плясали на каменных плитах. Медленно потягивая настой, я вновь и вновь переживал последние события. Почему королевская армия оказалась здесь, в долине?
– Не желает ли осведомленное лицо сообщить нам, что на самом деле происходит в родной столице? – ехидно спросил я, сверля Таниуса взглядом.
Капитан Фрай аж поперхнулся – он явно не хотел отвечать, но и уклониться от вопроса он тоже не мог. Прошло несколько минут, пока Таниус взвешивал все аргументы «за» и «против». Наконец он все же решился.
– В Эйсе произошел мятеж, – внимательно составляя фразы, произнес Таниус. – Но это было не восстание против королевской власти, а что‑то другое… Генерал Альдан Гористок – в нем все дело. В тот роковой день, после последнего нападения убийц на командира легиона, Гористок притащил к Аргхашу труп одного из налетчиков – для колдовского исследования. Я лично сопровождал его в башню колдуна, но, возвращаясь в казармы легиона, генерал взял с меня обещание – забыть о его визите к чародею. Я всегда держу свое слово, потому ты позавчера от меня ничего и не узнал. Спустя несколько часов «Жезл» взорвался… Когда я сказал, что в башню после взрыва никто не входил, кроме стражи, это оказалось не совсем так… Вечером того же дня события приобрели неожиданный оборот. Пока мы с Зарной выкуривали тебя из твоей норы, Гористок ворвался в башню, по ходу дела раскидав лучших бойцов моей стражи, как котят. Он пробыл там
недолго, но когда вышел, в его глазах полыхало неугасимое пламя. Мои ребята окружили башню стальным кольцом, он был один против сотни, но никто не посмел встать на его [туги. Поэтому стражники побоялись сразу доложить мне о своей трусости, и поэтому я узнал о том странном происшествии лишь после того, как в городе начали происходить тревожные события. Королевский легион, самовольно, без  приказа Его Величества, вышел на улицы и оцепил постами полгорода. Владимекс был бледный как полотно, забился в уголок и все ждал, когда мятежники придут за ним. Но никто не пришел, никто ничего не объяснил. Сам Гористок как сквозь землю провалился, его легионеры не только отказались вести переговоры, но и вообще молчали, как… как заговорщики. Одни задерживали людей на улице, другие обыскивали дома, сравнивая людей с изображением на рисунках. С большим трудом я отобрал один такой… Вот он, немножко помялся, но вполне различим. По‑моему, очень похож.
– Он давно обещался нарисовать мой портрет, – убито простонал я. – Но не в таком же виде!
На измятом и потемневшем бумажном листе действительно был изображен я, причем изображен очень правдоподобно, в профиль и анфас. Я сразу узнал руку, нарисовавшую этот набросок, но меня просто убила лаконичная надпись под рисунком, сделанная той же рукой: «Мельвалиен Райен, расследователь. Подозревается как Темная Сущность. Именем Света найти и обезвредить!»
– Да‑а… – потянул Штырь, многозначительно осматривая меня. – Никогда в жизни не видел посланцев Тьмы. И кто бы мог подумать? А с виду – обычный человек.
– Это – надуманная ложь! За что он меня так? – обиженно всхлипнул я. – Что я ему такого сделал?!
– Это еще не все, – выдержав паузу, продолжил Таниус. – Промеж солдат изредка встречались служители Единого Храма. Они были в обычных, мирских одеждах, но этот вызывающий трепет взгляд – спокойный, исполненный безграничной веры в торжество Света, не спутаешь ни с каким другим. Монахи не делали ничего, просто стояли поблизости и наблюдали за происходящим, всем своим видом как бы говоря солдатам: «Правда сейчас за вами».
А ведь Кларисса отправилась именно в Храм – на исповедь. Но что святым отцам тайна исповеди в час, когда над миром зависла смертоносная огнистая длань. Зато теперь становится ясно, откуда корни растут: в отношении меня появилась третья заинтересованная сторона – Единый Храм. Наша любимая Церковь перестала быть просто «зерцалом Света» и решила сама вмешаться в дела небесные, для верности утащив «козырную карту» из рук конкурентов. Теперь у Храма самый внушительный аргумент – три тысячи клинков королевского… нет, теперь уже гористоковского легиона и вдесятеро больше зорких глаз монахов‑доглядчиков по всей Фацении. А задача у святош ясная и простая – захватить меня, запугать, заставить раскаяться и вынудить добровольно работать на них.
Кто еще желает прибрать к рукам расследователя Райена? Воистину к моему клубку путаные нитки тянутся – все думают, что я, побывав в треклятой башне, узрел там чуть ли не Образ Небесный, но молчу, как диверсант под пыткой, набивая себе цену. А я не знаю ничего! Какие‑то несусветные фразы, обрывки слов и серебряных цепей, и все это сверху залито густым слоем беспросветности и бесполезности. Где тут истина, в чем тут смысл? – тысяче мудрецов не сообразить. Куда уж мне‑то, болезному…
– А вы что скажете? – устало спросил я, обращаясь к погрустневшим спутникам. – Вы кому верите – мне или Гористоку?
– Не знаю, – честно признался Таниус. – Безусловно, кто‑то из вас прав, ибо две противоположности не могут быть ложью одновременно.
– Прав тот, за кем стоит правда, – поддержал своего бывшего командира Штырь. – Но где она? Увы, того никто не знает. А в таком случае не лучше ли нам забыть про всю эту заумь и отправиться на боковую?
Костер догорал, вяло потрескивая рдеющими головешками, разговор увял сам собой, и мы отправились спать. Да и в самом деле, кто знает, за кем нынче правда? Для каждого она своя, у каждого свой неповторимый путь на этом свете. Да и на том свете, наверное, тоже…
Я как‑то раньше особо не задумывался о том, что когда‑нибудь и сам отправлюсь в тот незримый мир, куда уходят освобожденные людские души. Но сейчас, в преддверии Конца Света, когда грань между жизнью и смертью явственно ощутима, когда все живое сжалось в предчувствии рокового финала, все земные дела и проблемы кажутся такими ничтожными по сравнению с предстоящим всеобщим Вознесением на небеса. Каков он, потусторонний мир? Может быть, он похож на эту мертвенно‑белую, застывшую в вечной спячке ледяную пустынь, где ничего нет и где единственным звуком является надрывный и жалобный вой стылого ветра. Так же, наверное, плачут и скорбят неприкаянные души умерших. А еще так воют злые и голодные волки.
Мне это почудилось? Нет, одновременно всхрапнули и задергались лошади. Вороной тревожно заржал и принялся бить копытом о камни. Сон как рукой сняло, мои спутники лихорадочно ползали в потемках, отыскивая оружие.
– Коней внутрь! Огня, больше огня, звери его боятся! – вполголоса произнес Таниус, и я, благо спал рядом с поленьями, тут же принялся швырять их в малиновую россыпь углей.
Завывание приближалось, становилось громче и протяжнее. Огонь наконец‑то разгорелся вновь, я взглянул в темный проем и вздрогнул – противоположный склон был усыпан парными рубиновыми огоньками. Они не двигались, словно Ждали. Внезапно многоголосый волчий хор смолк, наступила зловещая тишина.
– Сейчас начнется… – пробормотал Таниус, уже стоявший у входа на изготовку со своим могучим двуручным мечом и целиком облаченный в свои кованые рыцарские доспехи. Спал он в них, что ли?
В противоположность сему доблестному воину Штырь Доспехов вообще не имел и вооружен был лишь двумя длинными кинжалами – наиболее распространенное оружие среди бойцов Синдиката и в умелых руках крайне опасное… Для людей, конечно, не для волков. Я, покидая дом, предусмотрительно прихватил с собой сборный шестопер, хорошо подходящий для ближнего боя, и еще у меня был охотничий нож в сапоге, – кто ж без него странствует в смутное время? Опять же, против серых тварей такое оружие слабовато, сюда бы рогатину или хорошее копьецо. Также у нас имелись два небольших кавалерийских арбалета, но больше одного раза выстрелить из них не успеть. В общем, как ни прикидывай, Таниус был главной, да, пожалуй, и единственной ударной силой в нашем крохотном отряде, нам со Штырем вменялось лишь прикрывать его с боков.
Что делают десятки хищников в местах, где им, извините, жрать нечего? Какой паскудный бес приманил их к нашим мослам? Может, виною тому преждевременный сход лавин? А может?.. Нет, даже думать об этом не хочется. Костер тем временем набрал мощь, языки пламени взметнулись чуть ли не под потолок, осветив снег на много шагов от входа. Волки осторожно отступали под покров темноты и сверкали оттуда злобными красными глазищами.
– Похоже, решили взять измором, а на всю ночь у нас дров не хватит, – прогремел голос Таниуса под забралом.
Но звери явно ожидали чего‑то другого. В мертвой тишине снаружи раздался зловещий, отчаянный, леденящий душу вой, волна удушающего страха хлестнула прямо в лицо. И сразу же в круг света ворвались серые тени. Стальная полоса двуручника запела, замелькала, рассекая воздух, мясо и кости. Волки были ослеплены огнем, они нападали по запаху, атаковали молча, повинуясь неведомой силе, гнавшей их на убой, Но когда разящий клинок обрывал тонкую нить жизни, они жалобно скулили, жалуясь на жестокую и безжалостную судьбу, не давшую им права выбора.
Первая волна схлынула, оставив на свету дюжину трупов. По одному застрелили мы со Штырем, остальных Таниус мало что не разорвал по частям. Где‑то в темноте плакался подранок, но вскоре он затих – вероятно, свои же добили.
В темноте вновь прозвучал мертвящий вой. Не может живой  волк так выть, ни к чему гордому лесному бойцу запугивать до смерти своих врагов. И, кажется, я этот вой уже слышал – в ущелье, перед лавиной. Волк‑призрак? Глупости, это всего лишь сказки! Хотя, наверное, во времена Светопреставления может произойти все что угодно.
Серые сменили тактику – вместо лобового штурма они выскакивали откуда‑то сбоку и бросались, стремясь вцепиться прямо в горло. Таниусу, конечно, было все нипочем – желтые клыки бессильно скользили по стальной броне, но теперь некоторые успевали прорваться с флангов, отчего и мне, и Штырю тоже пришлось вступить в схватку. Тут‑то я воистину оценил боевой талант маленького вора – здоровенный волчище, размерами не уступавший нашему товарищу, решил выбрать себе жертву послабже. Тварь мощно прыгнула, стремясь сбить добычу с ног, но Штырь моментально пригнулся, в его руках метнулась сталь, и поверженный хищник пал на камни с распоротым брюхом. Рядом задергался и затих с перерезанным горлом его неудачливый подельник, еще один молодой волк, зайдя в тыл Таниусу, неразумно повернулся задом к Штырю, и эта ошибка стала для него последней.
Тут и мне стало некогда пялиться на битву со стороны. Первый прорвавшийся с моей стороны зверь изготовился к прыжку, ощерился и тут же поперхнулся арбалетным болтом. На перезарядку времени уже не было – арбалет полетел в волчицу, проскочившую следом. Та отпрянула и подвернулась под удар Таниуса, который впал в раж, дико орал и размахивал мечом направо и налево так рьяно, что я и Штырь вынуждены были отступить, чтобы ненароком не попасть под Удар.
Волчья атака захлебнулась в крови. Убитых невозможно было сосчитать – у входа в пещерку серый ковер сплошь побывал землю. Да и подранков было много – теперь их уже никто не добивал, и голосящие калеки расползались по окрестностям.
В третий раз взвыло во мраке, совсем близко, и на свет выступили последние бойцы волчьего воинства. Это были настоящие ветераны – четыре могучих матерых волка, покрытые старыми боевыми шрамами. Такие любому псу‑волкодаву запросто шею свернут.
А пятый… У меня затряслись все поджилки, рядом сдав, ленно ойкнул Штырь, выронивший кинжал. Огромный, сплошь седой волк вышел вперед и смотрел на нас своими пронзительно черными глазами‑провалами, в которых не отражалось ничего, но при взгляде в них волосы становились дыбом и зубы начинали стучать сами собой. Смертоносная пятерка приближалась шаг за шагом, медленно, уверенно.
– Стреляйте! – воскликнул Таниус, но мой арбалет затерялся где‑то в куче тел, да и вряд ли я сейчас мог взвести трос – руки предательски тряслись крупной дрожью.
Волки бросились вперед одновременно, словно по команде. Один все‑таки получил от Штыря стрелу в плечо, кувыркнулся и отстал, но остальные налетели все сразу. Двое метнулись под ноги Таниусу, двое – ему на грудь. Еще один волк испустил дух, нанизав себя на острие меча, но сообща они завалили капитана. Штырь отчаянно метнулся вперед, всадил кинжал под ребра третьему, а четвертый сшиб его с ног.
Седое чудище одним прыжком оказалось рядом со мной. Я попятился к костру, споткнулся и покатился, выпустив из рук шестопер. Зверь еще раз прыгнул, и его зловонная пасть оказалась прямо перед моим лицом. Этот взгляд, разумный и безумный одновременно, обжигающий черным огнем небытия. Это был не просто волк, а тот самый волк‑призрак из легенды. Но вместе с тем и не просто призрак – он смотрел сквозь мои глаза прямо в душу, и я не мог отвести взгляд. Тошнотворный ужас сотряс внутренности, теплой струей хлынул к гортани и застрял в глотке немым криком.
«Вот мы и свиделись снова», – промелькнуло в мозгу. Я почувствовал, вспомнил, понял – это был Он. Тот самый зловещий и неуловимый убийца – проклятие рода Гористоков. И в колдовской башне из черной бездны на меня смотрели эти же глаза. Он восстал из небытия и вернулся в наш мир. Видимо, за моей душой.
«Да, я пришел за тобой», – вновь прозвучало в голове, и темная липкая струя ударила мне в сознание, обволакивая его мягкой пеленой забвения и бросая меня в пропасть, из которой нет возврата. Звенящее мгновение падения во Тьму застыло, словно размазалось по времени, и я с ужасом понял, что это  падение будет длиться вечность.
Но тут на периферии моего затуманенного зрения промелькнуло что‑то большое и черное. Раздалось гневное ржание, вслед за этим последовал глухой удар, и чувство падения резко оборвалось, а пелена Тьмы соскользнула с моего несчастного разума.
Меня спас Вороной, обрушивший на белое чудище удар передних копыт и ниспровергший врага прямо в пышущий жаром костер. Пахнуло паленой шерстью, раздался отчаянный вой, но теперь в нем уже проскальзывали нотки недоумения и тревоги. Странное дело – безразличное ко всему пламя, дотоле горевшее само по себе, вдруг вспыхнуло с удвоенной силой. Его языки словно бы обвивали проклятое создание, не давая ему выбраться из огненной западни.
Завывание становилось все истошнее и надсаднее, запахло горелым мясом – объятый пламенем волк‑призрак бился в агонии, расшвыривая в стороны угли и поленья. Костер тотчас опал, из него вылетела обугленная тварь, рванулась было к выходу, в объятия спасительной тьмы, и не успела – смертоносная сталь преградила ей путь. Таниус еле держался на ногах, но в этот удар он вложил все свои оставшиеся силы – побуревший от крови клинок рассек подпаленного волчару надвое. Нечисть упорно не хотела умирать, ползя на двух лапах и волоча за собой вываливающиеся внутренности. Второй удар обезглавил зверя, но еще долго дрожала его черная челюсть и дергались в судороге обгорелые лапы.
Спасибо доблестному коню и его не менее доблестному хозяину – благодаря им я все еще жив! А мой враг? Я посмотрел на обугленные останки, однако уверенности не прибавилось. Один раз он уже вернулся с того света, что помешает ему сделать это снова?
Гора трупов, жуткая вонь скотобойни, Таниус, вымазанный в волчьей крови с ног до головы, рядом из‑под мертвых Тел выбирается чумазый и окровавленный Штырь с жизнерадостной ухмылкой. Нет, полноте, мне все это снится! Какое странное, страшное и почему‑то не кончающееся наваждение – проснуться бы поскорее!
Я проснулся, но все осталось по‑прежнему – все те же серые кучи на земле, снова Таниус мозолит мне глаза, только снаружи светло.
– На завтрак сегодня – свежая волчатина, собственноручно освежевал! – уведомил меня неунывающий Штырь. Я вспомнил, как  вчера он разделывал ту тушку, и мне сделалось дурно.
– Славно мы вчера потрудились – забили около пятидесяти голов! – задорно подхватил шутку Таниус.
Поразительно, ночью случилась такая резня, еле уцелели, а они еще имеют силы шутить! Мне бы так…
Уже давно рассвело. Низкие ночные тучи словно ветром сдуло, и теперь на голубом небосклоне не было ни единого облачка. Солнце в небесах сияло по‑весеннему ярко, затмевая своего лохматого конкурента. Под лучами сразу двух светил природа начинала пробуждаться ото сна раньше положенного времени – за полдень вблизи нагретых камней уже начали появляться первые проталины, со скал начали сбегать небольшие ручейки, а в воздухе явственно почувствовался запах весны.
Вдыхая полной грудью бодрящий весенний воздух, наша непобедимая команда уверенно продвигалась на север. Впереди – доблестный рыцарь Короны капитан Фрай, позади – Штырь, не менее доблестный «рыцарь» Синдиката, посредине я в своих серебристых оковах. Вроде бы я свободен, но это впечатление обманчиво – поводок приспустили, чтобы сам себя не придушил.
Таинственный враг пока оставил меня в покое. До сих пор в сознании мерцали глаза из Тьмы, глаза моего воскресшего врага – убийцы‑маньяка. Неужели именно этот буйный дух разметал обитель Аргхаша? Если это так – скверные мои дела. Там, в башне, Он чуть не прикончил меня, причем мог сделать это сразу, лишь только я переступил порог. Но промедлил (и раньше был расчетлив, гадина), видимо, по одной из причин: либо Он тоже не знал, что произошло на самом деле, либо знал очень даже хорошо и ждал, пока я не нагтаДУ на след.
В любом случае эта надпись на столе означает что‑то настолько важное, что враждебный дух попытался убить меня немедленно. Не получилось тогда, попробовал в ущелье, а теперь натравил на меня целую волчью рать во главе с призраком. Что же ждет меня дальше – рать людская? Может быть, он не умеет управлять людьми? Или все же умеет? Королевский легион, преследующий меня, – тоже его происки? Надеюсь, это имеет другие причины. Страшно даже представить, каковы возможные пределы Его нынешнего могущества. От такого врага можно бежать, но нельзя скрыться. Я‑то наивно полагал, что мне удастся увильнуть от следствия, но теперь похоже на то, что спокойной жизни у меня так и так не будет. Как бы я ни упирался и ни отказывался, в Его глазах я уже перешел незримую черту, прочитав заветное слово, – следовательно, подлежу уничтожению. Вот такой меня ждет путь – не свернуть, не повернуть! Только, боюсь, не дойти мне до конца…
А другие главные персонажи этого странного и страшного спектакля – мои незваные «хранители», – что я знаю о них? Да по сути, лишь то, что на их пути лучше не становиться – целее будешь. Ну еще Штырь – великолепный повар, а Таниус – лидер и командир «от рождения». А ведь, судя по «радушной» встрече в поле под Эйсом, они знакомы не первый год и им есть что порассказать. Конечно, битва плечом к плечу связала нас «на крови», теперь хотя бы не смотрят исподлобья на охраняемый «объект», но противоречия между нами троими все еще слишком сильны. На них‑то я и сыграю. И тогда, господа конвоиры, не будь я докой дознания, вы мне все выложите друг про друга.
Первый – Штырь. Таниуса я отправил в разведку – тот поначалу нахмурил бровь, но потом вспомнил о ночной бойне и согласился, уйдя далеко вперед. Итак, маэстро плаща и Кинжала, собери память в кулек, сейчас ты будешь «закладывать» своего бывшего шефа!
– Штырь… или все‑таки Сток? Как правильнее?
– Это – смотря для кого. Например, матушка с детских лет называла меня Пескариком – потому что часами не вылезал из песочницы. Это прозвище было приятно слышать из ее уст, но каждому сопляку, сподобившемуся меня так обозвать, я бил ведерком по голове. Имя человека означает то каким он желает выглядеть в глазах других людей. Пока для тебя я – Штырь.
– Штырь… Я отправил Таниуса в дозор для того, чтобы ты мне рассказал о нем все, что знаешь. Так уж получилось, что он стал моим невольным телохранителем. Но он – представитель власти, а вверять свою жизнь властям – глупо и непредсказуемо.
– Зря. Если бы я составил список тех, кому могу доверить свою, – мастер Фрай был бы в нем одним из первых. Да, он весьма требователен, жёсток, иногда даже жесток, но справедлив и всегда верен своему слову, даже если это навлекает на него гнев правителей. И еще – он никогда, ни разу не ударил подчиненного. Поверьте, для солдата это много значит.
– Какого он вообще‑то сословия? Осанка, разговор, манеры – налицо дворянское происхождение, А я недолюбливаю этих бездельников и прохвостов, делающих золото из народного пота и крови.
– Ошибаетесь, господин сыскарь. Таниус – выходец из народа, но из тех достойных людей, которые делают себя сами, потому он – более дворянин, чем любой из наших неотесанных горных баронов – гордых баранов.
– Как он вообще оказался в рядах королевской стражи – самого элитного отряда страны, куда каждый мечтает попасть с малолетства? Определенно, без хорошей мзды тут не обошлось.
– Опять неправда ваша. Таниус был одним из тех героев, которые во главе с Лораном Гористоком четырнадцать лет назад штурмовали замок, бросаясь грудью на имперские клинки. А ведь тогда мастеру Фраю исполнилось всего‑навсего шестнадцать лет. Вот вы что делали, когда вам стукнуло шестнадцать?
– Хм… Кажется, я тогда здорово набрался и полночи блевал в кустах. Впрочем, это не важно. И что, Таниус сразу стал начальником замковой стражи? Верится с трудом.
– Нет, конечно, всего лишь рядовым бойцом, но ненадолго. То, что я сейчас расскажу, является государственным секретом, о котором знают только солдаты стражи Его Величества и некоторые вельможи, вам я тоже не советую об этом распространяться. Девять лет назад, когда Владимекс был возведен на фаценский престол, за несколько минут до коронации на него было совершено покушение. Наемный убийца, прятавшийся в привратной, в упор разрядил в будущего самодержца два самострела. Одна стрела разорвала соболиный воротник на королевской мантии, другую принял на себя молодой страж Таниус Фрай…
Так вот почему на церемонии коронации Владимекс был белее накрахмаленного воротника. В моем нынешнем положении я хорошо понимаю, в каком он был ступоре.
– Несколько дней Таниус балансировал на грани между жизнью и смертью, но он заставил себя выжить. Спустя полгода рана зажила, и Таниус был торжественно назначен главным королевским телохранителем, а спустя пять лет, когда старый начальник стражи ушел в отставку, вряд ли можно было найти лучшего кандидата на эту должность.
– А в каких отношениях он был с покойным архимагом? – Я слегка затронул «горячую» тему, и Штырь сразу подобрался, обдумывая каждое слово в ответе.
– Не знаю… Ни в каких, наверное, колдун месяцами из башни носу не казал. Я и сам‑то видел его пару раз, когда на посту стоял.
Врет, ой врет! Еще и отвернулся, чтоб я не видел, как у него глаза бегают. Но врет мастерски, голос не колеблется, кто‑то другой принял бы его слова за чистую монету, но только не я.
– Вот что я скажу вам, господин сыскарь… – внезапно перешел в наступление Штырь, теперь он говорил совершенно по‑другому – сухо, отрывисто, раскрывая свою криминальную сущность. – Я знаю, что Фрай не может действовать иначе, как от имени Владимекса. Я понимаю, что вас могли принудить таскать каштаны из огня для Короны. Пусть так, ведь цель у нас и у них общая. Но если это не так – помните, что у Синдиката длинные руки, а наше задание для вас – Первоочередное…
Каково, а?! Даже близко не подпустил – сразу ощерился. Чую, чую – тут где‑то близко дохлая лошадь зарыта. Ладно, не хочешь раскрывать свои грязные делишки – другие рас. скажут. Тем более что за осведомителем далеко ходить не надо Вон он, уже возвращается, не рискнул оставить меня надолго в компании с дезертиром.
На следующий день авангардная роль досталась Штырю Маленький вор только сейчас раскусил мою тактику попеременного допроса, отчего взглянул на меня с искренним возмущением и обидой, словно маленький ребенок, которому ко дню рождения пообещали подарить живую собачку, а в конце концов он получил унылого тряпичного пса с облезлыми ушами. Даже Белоснежка смотрела на меня с укоризной и нервно фыркала. Вот глупая скотина, и ты туда же…
Но деваться было некуда, и Штырь скрылся в серо‑бурых скалистых россыпях. Я был абсолютно уверен, что ни в какой дозор он не пошел, а идет где‑то впереди, прикрываясь чудесным плащом, и ловит каждое слово нашего разговора. Зато его видимое отсутствие дало возможность расслабиться Таниусу. Теперь, товарищ броненосец, настала ваша очередь «колоться»!
– Капитан, вчера я столько хорошего  про вас узнал, что челюсть сама собой отпала. Я не прошу вас оправдываться, просто расскажите мне про Стока, и мне сразу станет ясно –кто есть кто.
– Отпала, говоришь? Сейчас поправим – я в молодые годы был большим спецом по вправлению челюсти. Знаешь, я даже слышать не хочу, что напел этот воришка‑коротышка, – все им сказанное останется на его двуличной совести. Но я расскажу тебе все, что знаю и о чем догадываюсь.
– Как такая мелюзга попала в стражу? Насколько я знаю, туда набирают могучих ратоборцев, кои могут перешибить кирпич ударом кулака.
– Не совсем так. Мы набираем лучших  бойцов, при этом не важно, какого они роста и сложения. Года два назад наш «герой» пришел наниматься на королевскую службу. Он назвался Сток – подходящее имя, ибо несло от него так, будто он только что вылез из сточной канавы. Мои ребята ржали до колик, когда увидели это чучелко. Смеха ради я поставил его против одного из стражников, и малек «сделал» ражего здоровяка за полминуты. Потом другого, третьего, потом сразу двоих… Сток – замечательный боец, я думаю, что он может драться в одиночку против дюжины и выйти победителем.
– А чем он еще отличился?
– Хм… вообще‑то ничем. Исполнительный, дисциплинированный солдат – никаких пьяных драк и самоволок, никаких других «подвигов», ничего. Склонности тащить то, что плохо лежит, за ним тоже не наблюдалось.
– Во дворце было чем поживиться.
– Я его не ставил на посты во дворце – все‑таки стать там имеет первостепенное значение. На стенах, в башнях – это да.
– А в той  башне?
– Она никогда не охранялась, да туда даже спьяну никто бы не полез, по стеночке стороной обходили. А вот Стока несколько раз видели вблизи колдовского гнезда, правда, в сумерках и издалека. То ли он шпионил для Аргхаша, то ли, наоборот, следил за чародеем.
– Сток рассказывал о своем прошлом?
– Конечно, как и любой другой солдат. Сток родом из Варрской долины – вотчины графов Гористоков. Но, не желая влачить жалкое существование в своей деревушке, он еще в детстве сбежал в Эйс и всю свою сознательную жизнь провел в Заречье – самой бедняцкой окраине столицы, где был принят в одну из уличных банд и научился драться. Потом Сток долгое время служил наемником в дружине у какого‑то местного барона. Барон жил не по средствам, любил гульнуть от души, часто устраивал грандиозные пиршества и во время одного из них спьяну свалился в замковый ров. Его ужимистые сыновья, получив в наследство от папаши одни долги, продали все, что смогли, включая сам замок, а баронскую Дружину распустили. Таким образом, Сток оказался безработным и пришел к нам. Вроде бы все просто, да только дело в том, что у Стока всегда все прихвачено и подстраховано, потому зерно истины в его словах отыскать сложно. А то, что он недоговаривает, я понял не сразу. В его легенде имеются мелкие нестыковки. Скажем, сельские уроженцы отродясь не пользовались носовыми платками и не обстригают ногти, а просто обкусывают. Для наемника непривычно бриться и дер. жать деньги в сапоге. Наконец, строевой боец не стремится совсем уклониться от удара – закованный в броню, так долго не проскачешь, – а лишь отражает его, чем придется. И разные другие детали, которые выявляются, только когда побудешь с человеком долгое время и успеешь как следует его изучить. И вроде бы ты знаешь о нем все, а потом в один прекрасный момент оказывается, что он – совсем не то, каким представлялся тебе. Поэтому во избежание возможных недоразумений прошлой ночью я осмотрел походный мешок Стока. Похоже, наш дружок все‑таки таскает с собой колдовское серебро – я обнаружил маленький окованный сундучок‑шкатулку, который открывается непонятно как. А вообще‑то содержание Стоковых сумок сильно озадачивает – в них множество травок, порошков, жидкостей всех цветов радуги. Насколько я знаю, некоторые из них, как‑то: вороний глаз, могильная плесень, упокой‑трава – сильные яды. Признаться, первым делом я заподозрил его в связях с Синдикатом, но в его речи нет воровского жаргона, и мне кажется, он все‑таки достаточно честен и порядочен, чтобы не быть бандитом.
Эх, Таниус, Таниус, слабо ты знаешь этот контингент, вообще не знаешь… Я видывал типчиков с невинными ангельскими глазами и поэтической натурой, и при всем этом они за денежку были способны пойти на любую гадость и подлость. Знавал я и других – любителей переделывать мир под себя. Вроде бы на первый взгляд – умные, образованные люди, и с ними даже приятно поговорить на отвлеченные темы. Вот только про то, какими бесчеловечными способами эти умники торят путь к совершенству, лучше и не говорить…
На утро третьего дня путешествия перед нами открылась длинная и узкая Эсвина долина. Впереди на горизонте отметился дымными столбами Эсвистранн – скромный пограничный городок.
Эти места уже не были исконно фаценекими. Около двухсот пятидесяти лет назад на Фацению обрушилась череда катастроф: землетрясения, засуха, несколько суровых зим подряд. Страну сотрясали беспрерывные феодальные войны, и население покидало разоренные долины, разбегаясь кто на восток – в Рантию, кто на север – в Зеленодолье, а кто и еще дальше – в Травинату и Чессинию.
В отличие от других мест в Эсвиной долине беженцы селились компактно. Когда же тяжелые времена миновали, переселенцы так и остались здесь, постепенно выжив благопристойное местное население крепким словом и тяжким запахом немытых тел. Новообразованное княжество в имперские времена присоединилось к Фацении, а после падения Империи местные властители прибились под знамена короля Владимекса.
По мере того как мы спускались с гор, снег исчезал прямо на глазах. Здесь весна была уже полновластной хозяйкой – на деревьях набухали почки, сквозь желтый ковер прошлогодней травы пробивались первые зеленые ростки. Рядом каскадами и перекатами шумели бурные воды реки Вераны, пробившиеся сквозь скалы Волчьих гор и теперь стремящиеся вниз, на просторы зеленодольских равнин.
Плодородная Эсвина долина была заселена достаточно плотно, и первые деревни нам начали встречаться уже в предгорье. Я, вспоминая потрясенную столицу, втайне надеялся на худшее, но, видимо, народ здесь обитал более простой и приземленный. Время тоскливого ожидания Конца Света давно закончилось, и люди жили своей повседневной, рутинной жизнью. На Огненное Око уже практически никто не пялился – второе солнце стало чем‑то обыденным и привычным, как луна и звезды. Некоторые работяги, в основном крестьяне, даже были довольны этим явлением – светлое время суток увеличилось часа на три, что во время начинающихся весенне‑полевых работ было очень даже кстати.
К полудню мы добрались до ворот Эсвистранна. Этот небольшой городишко еще лет сто назад был ничем не примечательным сельцом и сумел вылезти из деревенской грязи лишь потому, что стоял на крупном торговом пути и принимал с Раскрытыми объятиями торговые караваны, постоянно ходившие между Зеленодольем и внутренними районами Фацении. °  горы купцы везли масло, пряности, благовония, обратно Извращались с шерстью, кожей, смолой и нехитрыми горскими поделками фигурной резьбы. Вдоль тракта, прямой стрелой пересекавшего Эсвистранн, выстроились многочисленные лавки, таверны, постоялые дворы и перевалочные склады.
Лошади получили свою порцию овса в городской конюшне, а потом и мы отправились отобедать. По заверениям Таниуса, единственного из нас бывавшего в этих краях, лучшей таверной здесь считался «Купец», чьи постояльцы целиком и полностью соответствовали названию.
Как правило, вывеска заведения соответствует его названию, а иногда – и содержанию. Эта вывеска бросалась в глаза шагов за триста – дородный краснорожий купчина в красной же косоворотке держал в одной руке кружку размером с хороший бочонок, а в другой – окорок величиной со слоновью ногу. Внутри обстановка оказалась по‑купечески кичливой и основательной: колонны из вековых сосен, массивные лавки и столы, длинная стойка, блистающая стеклом и медью. Безвкусные и пошлые картины на стенах изображали «лучшие сюжеты из жизни народа», то бишь пьянку и разврат. Тут даже был свой маленький оркестр – в дальнем углу уныло бренчала балалайка.
Таверна была забита народом – многие торговцы благо– , разумно пережидали здесь, пока в горах растает снег и пути станут свободны. В зале стоял беспрерывный гомон: одни спорили до хрипоты, другие бились об заклад, третьи заключали сделки и немедленно их «обмывали». По большому счету делать купцам было нечего, потому они беспощадно сражались со скукой залпами спиртных «боезапасов» из хозяйских погребов. Уже с утра многие постояльцы успели основательно «настреляться» и теперь во всю глотку орали непотребные песни. Окна заведения были наглухо закрыты, если вообще не заколочены, и в спертом воздухе витал головокружительный аромат жареного лука и перегара. Между столами усердно сновали служки‑разносчики с подносами, наполненными еще дымящейся снедью и крутобокими глиняными кружками с пивом и перегоном. Тут же важно прохаживался хозяин, типичный трактирщик – пузо навыкате, засаленный фартук, маленькие осоловелые глазки и хитрющая морда. Из присутствующих на нас никто не обратил внимания – мало ли кто J на тракте околачивается? Но хозяин сразу приметил голодного клиента, оценил наметанным глазом, махнул одной рукой на свободный столик в углу, другой – громко щелкнул пальцами, направляя половых.
Не прошло и пяти минут, как перед нами дымилась гора жареной баранины и большое блюдо с тушеной капустой. Без каких‑либо изысков, зато быстро и вкусно, особенно по сравнению с нашим опостылевшим походным рационом из гороха, ячменя и лежалой солонины. В придачу нам был поставлен небольшой бочонок местного пива, вполне сносного на вкус. Что еще нужно оголодавшему путнику, чтобы воспарить в небеса от счастья?
Наливаясь ячменным «счастьем» и набивая желудок, я краем уха вслушивался в разговоры за соседними столами. Что поделаешь – профессиональная привычка! О чем могут трепаться торговцы? О ценах, о товарах, о мелочном и придирчивом покупателе – о, это да, это у них в крови! Но еще я отметил следующее: то там, то тут в разговоре всплывали упоминания о какой‑то банде, орудующей по ту сторону границы.
Казалось бы, эта тема давно набила оскомину. После войны банды в Зеленодолье были обычным явлением – одни появлялись, другие исчезали, разбитые или поглощенные конкурентами, против особенно крупных и наглых данийские рейдеры устраивали облавы. Но в общем‑то за четырнадцать лет ничего не изменилось, и население приспособилось к такой неопределенной ситуации – посады опоясывались рвами и частоколами, города – крепостными стенами. Сами купцы нанимали вооруженную охрану, порою тех же бандитов, тряслись от страха на дорогах, но упорно тащили свой товар на Другой конец мира – немалые доходы стоили путевой нервотрепки.
Поскольку мы как раз направляемся в Зеленодолье, то стоит уточнить тамошнее положение дел. Ну а самые достоверные сведения, конечно, у хозяина. Тот, словно уловив мою мысль, Уже сам направлялся к нам, пробираясь между лавками.
– Почтенные господа, всегда рад видеть таких гостей под Фишей моего дома. Все, что мы можем предложить, сиречь скромная еда и крыша над головой, – к вашим услугам! – Подобострастно изогнулся толстяк. – Вот только времена нынче неспокойные, сами понимаете‑с. Все стали товаров расплачиваться, деньги берегут‑с. Чем платить изволите‑с? – напрямую осведомился он, настороженно посматривая на огромный меч Таниуса, на котором до сих пор виднелись бурые разводы от волчьей крови.
– Золотом! – буркнул Таниус, небрежно бросая монету.
– Да неужели?! – с издевкой осведомился трактирщик, тыкая пальцем в монету. – Нынче какие‑то мерзавцы вот таких же свинцовых фальшивок начеканили во множестве, причем эти подделки от настоящих денег не отличишь, пока не расплавишь. Кто докажет, что это – действительно золото?
– Этого доказательства тебе достаточно?! – рявкнул Таниус, распрямившись во весь свой огромный рост и нависнув над трактирщиком, как горный орел над полевым кроликом. Капитанский плащ распахнулся, и на плече сверкнул офицерский кулон командира королевской стражи.
– Ой! – вякнул трактирщик, кровь разом отхлынула с его жирной, лоснящейся морды. – Виноват, вашблагородие! Простите, ваша милость, извините меня, дурня бестолкового! – запричитал он, вновь и вновь отвешивая поклоны, однако марка таинственным образом исчезла со стола. – Для вас – все самое лучшее. Лотта, деточка, обслужи высоких господ из столицы!
Откуда ни возьмись выпорхнула симпатичная темноглазая девчушка лет четырнадцати с хрустальными бокалами на подносе и граненой бутылью в руке. Очевидно, она была обучена и подготовлена именно для таких «особых» случаев, так как разливала вино с потрясающей точностью, вровень с краем, не пролив при этом ни капли.
– Данийское темное вековой выдержки, разлито в год великой битвы на Багряной, вот поглядите‑с – даже печать есть на донышке. Редкое вино, сейчас такое ни за какое золото не купишь, – похвастался толстяк, а его и без того круглая рожа расплылась широчайшей улыбкой до размеров хорошего блина.
Странное оно какое‑то, на кровь похожее, но на вкус прекрасно и букет просто головокружительный. Лотта крутилась вокруг стола угрем и беспрерывно строила глазки Таниусу, а тот вгрызся в баранье ребрышко, не обращая на изведшуюся девушку ровным счетом никакого внимания. Сам хозяин продолжал усердно гнуть спину и раболепно улыбаться с такой силой, что я начал беспокоиться, не свело ли ему челюсти.
– Любезный, просветите нас, что это за банда, о которой говорят все вокруг? – спросил я, разряжая неудобную ситуацию.
– О, их кодла уже набила оскомину купцам. Еще зимой на тракте было все спокойно, откуда только эти лиходеи взялись на нашу голову? На их счету уже несколько разграбленных караванов, а охрана, надо вам сказать, там была немаленькая – до полусотни опытных и хорошо вооруженных наемников. Единственное, что мы знаем о них, – то, что верховодит в банде некий Бубай – огромный, страшный, волосатый здоровяк из леса… Жуть! Вот потому и дрожат купцы, как осиновый лист на ветру, – в Фацению пока ходу нет, а назад никто не поедет, будучи в здравом уме.
– Но мы не какие‑нибудь трусливые лоточники! – взвился Штырь. – Постоять за себя сумеем!
– Втроем, что ли? – ухмыльнулся трактирщик. – Да лесные стрелки из вас дикобразов сделают!
– Кто кого сделает, еще неизвестно… – пробормотал маленький вор, однако развивать тему не стал.
Пока мы болтали с хозяином, Таниус, взгромоздясь на стойку, гаркнул так оглушительно, что разношерстная публика за столами сразу стихла и выжидательно уставилась на крикуна.
– Слушайте меня, добрые люди! Я говорю во имя и от имени Его Величества! Нам нужен проводник в Зеленодолье. Оплата такова, что любому из вас хватит на всю жизнь. Есть тут добровольцы? – прокричал Таниус, подбрасывая в руке увесистый позвякивающий мешочек. Поначалу купцы чесали затылки и бороды в раздумье, но потом ответы посыпались градом:
– Сами мы не местные…
– И едем вообще в другую сторону!
– У нас еще есть голова на плечах, не хотелось бы ее потерять за кордоном!
– Ищи дураков в другом месте!
– Эй, красавчик, т‑ты здесь никт‑то, п‑н‑нял!
– Засунь свое злато себе в…
Последний ответ потонул в возмущенном гвалте, и я так и не узнал, куда наш доблестный капитан должен был засунуть кошелек с золотом. Кто‑то смачно харкнул Таниусу на сапог и пьяная толпа довольно заржала и загыкала. Тут же нашлись «достойные» подражатели – в Таниуса полетели обглоданные кости и объедки, самый отважный запустил кружкой, но с пьяного глазу промахнулся и попал прямехонько в затылок своему «собрату», сидевшему за передним столиком. Тот обиженно хрюкнул и хлопнулся лицом в тарелку, а его товарищи вскочили и бросились искать обидчика, развешивая оплеухи всем, кто попался на пути. Какой‑то полоумный и вдрызг пьяный недомерок вскочил на столешницу и дурным голосом заорал: «Понесла‑ась!», после чего, зажав сардельку между ног, принялся скакать по столам и истошно гикать. В общий бедлам внес свою лепту и проснувшийся оркестр в составе балалайки, дуды и пищалки. Среди мающейся от безделья торговой братии желающих размять кулаки оказалось достаточно, и вскоре в таверне развернулось натуральное побоище.
Таниус, видимо, сроду не слыхавший подобных оскорблений, окрасился багрянцем, взревел, как подстреленный лось, и ринулся на обидчиков прямо по столам. Какой‑то худосочный тип возомнил себя героем и схватил Таниуса за грудки – в следующее мгновение он, взмыв под потолок, грянулся прямо на наш стол, перебил весь хрусталь и окатил меня потоком тушеной капусты. Нагадив от души, «герой», видимо, решил, что с него хватит, тихо сполз под стол, да так там и остался. Бутылка с багрянцем все ж таки уцелела – я вовремя успел убрать ее со стола.
В это время Таниус, раскидывавший орду пьяных купцов, нашел себе достойного противника – из глубины зала на него попер огромный шарообразный браток, наматывая на ходу кушак на кулак. Но он не рассчитал, что капитан Фрай окажется таким быстрым, а потому, получив могучий удар в челюсть, отлетел, сметая своей тушей столы, лавки и тех, кому не повезло оказаться у него на пути.
Получившие первую порцию тумаков, но еще не угомонившиеся купцы сменили тактику – лихая четверка с лавкой наперевес бросилась на Таниуса, словно с тараном на ворота. Тот удачно увернулся, и «штурмовая бригада» на полном ходу влетела в кухню, откуда донесся ужасный грохот и яростные вопли поваров, перемежающиеся звучными ударами кастрюль и сковородок о головы дебоширов.
Еще один дохляк в желтом кафтане, подвернувшийся под капитанский удар с разворота, влетел на наш стол и смел с него все, что еще там оставалось, опять же, кроме сосуда с драгоценной жидкостью – его я спас в последнюю секунду. Но эта «канарейка» продолжила свой «полет» и смачно врезалась в спину колдуну‑хиггу, сидевшему за соседним столиком. Сей достойный представитель своего ремесла, очевидно, мнил себя орлом – перья у него разве что из ушей не торчали. Но сейчас он хорошо надрался, имел помятый вид и больше походил на ощипанную курицу.
Обратив свой гордый орлиный взгляд в сторону нежданного удара, первым он увидел меня и с пьяного глазу решил, что именно я сейчас покушался на его драгоценную жизнь. Пернатый пропойца немедленно вытащил свой магический жезл, более похожий на обычную дубину, скорчил противную харю и загундосил какое‑то заклятие.
Хотя я и понимал, что магия направлена на меня и последствия ее воздействия могут быть малоприятными, но мне было жутко интересно смотреть, как этот чудила колдует над своей палкой. А у него что‑то не клеилось, заклинатель грустно посмотрел на свое «орудие» и заныл:
– Моя волсебная палоцка… Она не работает… – Тут он вновь посмотрел на меня остекленевшим, безумным взглядом и возопил: – Это ты ее сгласил! Задусу, гаденыс‑с‑с!
Он отшвырнул дубинку и рванулся ко мне, рассыпая перья, третьим шагом наступил на свою же одежду и растянулся промеж лавок. Хорошо еще, что псих не додумался применить свою «палоцку» по ее прямому назначению, а именно для вскрытия черепной коробки. Я спокойно смотрел на весь Этот балаган, подбирая предмет потяжелее, и когда чародей подобрался на доступное расстояние, я с размаху врезал ему по морде тяжелым медным подносом. Поднос и лицо слегка обменялись рельефами, после чего пернатый «маг» уверенно сполз под стол, откуда вскоре донесся его каркающий храп,
Позади меня вопли и взвизги периодически разрывали воздух – прикрывавший мою спину Штырь исполнял там свой членовредительский танец, после которого кто‑то из его «партнеров» отскакивал с вывихнутой рукой, кто‑то отползал с негнущейся ногой, а кто‑то даже и отползти был не в состоянии.
В это время купец‑громила, очухавшийся от первого удара, вновь атаковал Таниуса, вокруг которого уже валялась большая куча бесчувственных тел. Драка в зале к тому времени слегка приутихла, поэтому битва гигантов заинтересовала всех, а наиболее азартные купцы даже начали делать ставки – кто кого завалит.
Конечно, я поставил на Таниуса, и не из чувства патриотизма, а лишь потому, что знал: в равной схватке побеждает тот, у кого с мозгами получше. В данный момент преимущество было на стороне капитана Фрая, поскольку его противник был порядком пьян. Однако силушки ему было не занимать, и после длительного обмена ударами здоровяк обхватил Таниуса за пояс, пытаясь сжать в костоломном захвате. Но он неосмотрительно оставил руки Таниуса свободными и тотчас получил оглушительный удар по ушам.
Купец взвыл и ослабил хватку, а Таниус, отвесив ему еще несколько оплеух, внезапно схватил его за шиворот и ремень и бросил через себя на стол. Увы, этот стол оказался моим. Хоть он и был сбит из брусьев толщиной в ногу, но такого удара не выдержал и подломился На этот раз я не успел поймать граненую бутылку – она взлетела под потолок и там застряла в светильнике, а ее драгоценное содержимое тонкой струйкой вылилось на лицо павшему гиганту.
Я вдруг ощутил легкое покалывание в затылке – кто‑то здесь собирался оборвать человеческую жизнь. Я вцепился взглядом в толпу и тут же нашел их – несколько людей в походной одежде, сидевших у входной двери, явно не местных. Но опоздал – высокая фигура в серой рясе священника, чье лицо скрывал капюшон, вышла в центр зала, резко хлопнула в ладони и крикнула: «Замри!»
Казалось, все застыло на какое‑то мгновение, даже музыка замерла длинной, протяжной нотой. И в это затяжное мгновение человек в черной широкополой оперенной шляпе и длинном черном плаще метнул кинжал прямо в грудь Таниусу. Лезвие летело медленно, нехотя, но вместе с тем оно было быстрее крика.
Нет! Кинжал клюнул туда, где было сердце, и… отскочил, уязвленный. Вспомнилось, что, снимая латы, Таниус всегда надевал под одежду тонкую кольчугу. Не зря, стало быть.
Подельники человека в черном вытянули ножи и мечи, но подоспевший Штырь уже кидал двуручник капитану. Меч летел по дуге, крутясь и вращаясь, и Таниус сумел ухватить его только за самый конец ножен. Клинок выскочил из них, пролетел еще несколько шагов и попал в придурка, что скакал козлом на столах, причем противовес шмякнул как раз туда, где этот охальник пристроил сардельку.
Таниус успел добраться до оружия прежде, чем убийцы – до него, рассек воздух стальной петлей и обрушил сокрушительный удар на ближайшую скамью, разрубив ее надвое. Купцы разом отхлынули от него во все стороны, кто‑то в сутолоке свалился и отчаянно заверещал, но хозяин, весь побелевший от страха, тем не менее самоотверженно бросился наперерез.
– Только без крови! Только без жертв! Только не здесь! – жалобно кричал он, хватая Таниуса за руки.
При виде огромного меча купцы разом протрезвели и толпой рванулись к дверям, увлекая за собой и странного монаха, и черных убийц, и мой так и не полученный выигрыш. Через пару минут, кроме нас и трактирных работников, в зале остались лишь те, кто самостоятельно уйти был уже не в состоянии.
Таниус резко всадил клинок в ножны и теперь стоял посреди разбитой утвари и неподвижных тел, тяжело дыша и вращая глазами, – он еще не отошел от схватки. Тут его внимание привлек купец‑гигант, который под душем из благо‑Родного вина очухался и теперь шел на капитана, покачиваясь из стороны в сторону. Таниус потянулся к мечу, но передумал, взял лавку, примерился и засадил «богатырю» прямо в брюхо. Тот ухнул и отлетел, проломив перегородку, прямо под ноги наяривающим музыкантам. До чего ж крепкий орешек попался – он, полежав минутку, вновь приподнялся, в этот момент солист, коварно ухмыльнувшись, исполнил свой последний аккорд – балалайкой по голове. Инструмент, конечно, разлетелся в щепки, но и купец не выдержал «музыкального» удара, потому вырубился окончательно. Кто‑то смеет утверждать, что музыка безвредна для здоровья?
Я, осторожно пройдя через раскуроченный зал таверны, подобрал вражеский кинжал и внимательно его рассмотрел, Работа была явно данийская – широкая гарда полумесяцем, длинная ребристая рукоять, узкий четырехгранный клинок с канавкой кровостока посредине. Часто наемные убийцы наносят на эту канавку вдоль клинка смертельный яд, но этот кинжал выглядел чистеньким.
Само лезвие кинжала было тонкое, но негнущееся и удивительно гладкое – ни одной царапины, ни одной зазубрины. В глаза сразу бросалась причудливая данийская вязь‑гравировка – она светилась в отражении, но не под тем углом, с которого падал свет.
Вон оно что – ножичек‑то зачарованный! Вот только кем и на кого? Данийская ковка, данийское заклятие, наверняка наложенное данийскими же магами. На первый взгляд ясно, откуда ноги растут… Но только на первый и уж точно не мой – после последней войны данийское оружие расползлось по всему миру и могло оказаться в чьих угодно руках. Кроме того, злодей мог использовать именно такой кинжал с целью провокации, изобразив жирную стрелку в сторону Данидана. Пока выяснить что‑либо не представлялось возможным. Ну а кинжал – он в любых руках остается орудием убийства, и заклятие всегда направлено на врага. Так что пускай У меня пока в мешке болтается, вдруг да и пригодится.
Тем временем безутешный хозяин ходил посреди разгрома, горестно причитал и подсчитывал убытки, изредка косясь на нас и ломая голову, как бы так нас изгнать, чтобы и себе не навредить. Внезапно он что‑то вспомнил, так как чуть не запрыгал от радости, и подскочил к Таниусу с подобострастной улыбочкой:
– Я насчет проводника в Зеленодолье! Я знаю, кто вам нужен! Я все скажу, я все покажу!
– Говори! – рявкнул Таниус, еще бывший на взводе.
– Есть тут у нас один чудак – разорившийся зеленодольский купчишка. Он меня уже до печенки достал – хочет вернуться к себе домой, только один ехать боится, и денег у него нет. Позвольте вас проводить! – Выведя нас из таверны, трактирщик облегченно вздохнул и даже приободрился.
«Кривой бес» – так называлась та мрачная забегаловка, к которой нас привели. Над ее входом торчала почерневшая от времени деревянная статуя, изображавшая означенную тварь в полный рост, со скошенными глазами, идиотской ухмылкой на роже и с кружкой в лапе. Очевидно, мастер ваял этот «шедевр» с большого бодуна, потому как перепутал местами рога и уши и вдобавок вырезал вместо пивной кружки кружку для подаяний, отчего бес стал более походить на осла‑попрошайку.
Внутри кабак оказался еще отвратнее, а его содержатели, видимо, никогда не слыхали слово «уборка» – стены облепила посеревшая от копоти паутина, грязь и объедки сплошь покрывали пол. Тут же привольно резвились жирные, наглые крысы, истинные хозяева этого заведения, – едва войдя, я наступил на хвост одной из них. Тварь возмущенно пискнула, попыталась укусить меня за ногу, но башмак оказался ей не по зубам, и крыса, косясь на меня алым глазом и пофыркивая, гордо удалилась.
– Вот он! – воскликнул трактирщик, ткнув пальцем куда‑то в угол. В следующее мгновение его и след простыл.
Посетителей здесь было немного, и все они своим невзрачным обликом органично вписывались в окружающий колорит. Все, кроме одного, – за крайним столом, уткнувшись носом в кружку, сидел мужичок средних лет, в круглой Шапочке‑ермолке и ярких, пестрящих всеми красками одеждах, какие обычно носят заезжие торговцы. Впрочем, уже с первого взгляда было заметно, что наряд, в свое время обошедшийся его обладателю весьма недешево, приобретен давным‑давно, в лучшие времена, и с тех пор изрядно поизносился и обветшал.
Услышав голоса, горемыка перестал искать свое счастье на дне кружки, поднял голову и вопросительно посмотрел на нас. Вид он имел обычный для спившегося и опустившегося человека: сальные слипающиеся волосы, лицо, заросшее щетиной, набрякшие веки, тусклый и равнодушный взгляд.
– Это вы хотите в Зеленодолье? – холодно осведомился Таниус, с сомнением оглядывая пьянчужку с головы до ног.
– Я, я! – энергично закивал тот, и в глазах, дотоле безжизненных, замерцали искорки надежды. – Сберите мне до собя! Мене величают Гумо Трейсин, Трейсин – то имя, оно звестимо во всех заковырках Зеленодолья. Простите, мене ниту заплатить… Но я отбатрачу, я сделаю для вас усе, чево ни пожелаете! Токмо ни кидайте мене тута, на чужбине… – всхлипнул он, размазывая слезы по грязным щекам.
– Ну что ж, проводника мы нашли, теперь нужен конвой… – задумчиво сказал Таниус и направился к выходу. – Ждите меня у конюшен, да пускай этот красноносый отмоется и зажует что‑нибудь – меня от одного его вида воротит.
Вскоре выяснилось, что наш будущий «гид» по Зеленодолью жестоко страдает недержанием речи: на нас обрушился целый водопад местных новостей и сплетен, воспоминаний о былых странствиях и далеких краях. Надо сказать, что фаценец и зеленодолец при желании всегда найдут общий язык – два наречия очень схожи . Тем не менее выслушивать иностранную трескотню в таком убойном объеме и при этом успевать сообразить, о чем, собственно, ведется речь, – тяжко для медлительного горского мозга.
Я по привычке навострил уши, пытаясь выудить золотую рыбку из этой лужи грязи, но Штырь, вытерпев минут десять, краткой, но емкой фразой попросил Трейсина заткнуть рот определенной частью его же собственного тела. По правде говоря, мне тоже не было особого интереса знать о том, что какой‑то святотатец вчера прилюдно сморкнулся на почтенную лысину местного священника, и тем более о том, сколько стоил мешок ядреного конского навоза на прошлогодней ярмарке в Эштре.
Трейсин умолк, срезанный на полуслове, но в любой момент готовый продолжать, буде на то дадут разрешение. Я только сейчас обратил внимание, что правая кисть у него ску‑кОжена, словно опавший лист, а на тыльной стороне виднелся багровый шрам длиной в полпальца.
– Кто это тебя так?
– Лихоимцы лесныя… Длань наскрозь мечом просадили, затем и скрутило ее. И товар, товар веся потырили – три коня с сукном, да с бисером, да с бусами стеклянными, ох, мать чесна! Без гроша теперича, уй‑и‑и…
Несчастного купца вновь прошибло на слезу. Эх, бедолага, не повезло тебе в жизни – поставил все на кон и проиграл. Не горюй, лучше возблагодари судьбу, что жив еще, ведь тот меч мог невзначай и по горлу пройтись. А так, глядишь, через годик‑другой опять накопишь на свои стекляшки и вновь отправишься по городам и весям с тюками товара. И опять тебя ограбят… (Прошу прощения за «черный юмор».)
Мы завернули в «Купца», чтобы привести Трейсина в божеский вид. Разбитую мебель уже убрали, и таверна вновь сияла и лоснилась, как купеческая рожа после бутыли перегона. Толстобрюхий хозяин заведения мысленно уже распрощался с нами, в глубине души истово молясь всем известным богам, чтобы в жизни никогда уже не встретить подобных «вредителей».
Но в этот день коварные боги решили поиздеваться над трактирщиком, явив пред его очи не только нас, а вдобавок еще и того проспиртованного голодранца, что уже второй Месяц как изводил его своим нытьем и убийственной вонью пота и перегара. Во всяком случае, вид у жирдяя был такой, словно его вот‑вот хватит удар. Отойдя от шока, он бочком‑бочком отполз в кухню и выходить оттуда явно не собирался, зато направил «на переговоры» свою дочуру.
– Чего изволите, добрые господа? – звонко прощебетала лна, приседая в изящном реверансе. – Все, что у нас есть, – к вашим услугам.
– Усе‑усе, голубица моя? – ласково, ей в тон, пропел Трейсин.
Мне совсем не понравилось, как он смотрел на Лотту, с умильной улыбкой и сладострастным огоньком в глазах Честное слово, был бы я ее папашей, засадил бы этому кобелю промеж глаз, чем под руку придется. Но я ограничился тем, что незаметно тяпнул каблуком по ноге Трейсину так что у того слезы из глаз брызнули. Узрев мои насупленные брови, он сразу усек, как не надо глядеть на четырнадцатилетнюю девушку, может быть, еще не расставшуюся со своими куклами.
– Даже и думать забудь, – тихо прошипел я, а Лотте ответил: – Сделайте из этого обормота хотя бы подобие человека и накормите, сколько влезет, а то ему с голодухи постоянно всяческие глупости в голову лезут.
– Все будет в лучшем виде: парная баня с травами, цирюльня с благовониями, обед на серебре… – перечисляла Лотта, загибая тонкие пальчики. Я согласно кивал (мне‑то что, деньги‑то ведь не мои – казенные!) и безмятежно смотрел, как округляются глаза Трейсина.
– Какие благовония, какое там серебро! Зачем? – взвыл встревоженный торговец, с ужасом сообразивший, во что нам обойдется его содержание и как ему это потом отрабатывать. – Усе – по‑скромному, по самой масенькой цене!
– Как скажете… – фыркнула Лотта, задорно подмигнула мне и юлой унеслась на кухню. Ух, натуральная вертихвостка, но деловитостью – вся в отца. Все, что требовалось, было приготовлено быстро и качественно. Умница девочка, далеко пойдешь!
Трейсина увели «на реставрацию» в задние комнаты, а я тем временем заметил, что с другой стороны зала к нам осторожно пробирается «герой» минувшей битвы в таверне – тот самый купец‑гигант. Сейчас он смахивал на мумию – вся голова была перебинтована, при этом он сильно хромал и держался за отбитую руку. Штырь потянулся было к кинжалам, но я остановил его – купец был настроен на мирный лад.
– Вы уж мене звиняйте, добры господари, – виновато загундел здоровяк. – Перегон проклятущий башку смутил да руки развязал. Да еще эти чужаки подзуживали, дескать, за– j валишь офицера – сотню тебе, и сразу в горсть золота отсыпали. Туточки я и раскатал губу, звиняйте опять же… А щас глядь, злато‑то вовсе и не злато, а свинец поганый. Вот паскуды‑то, из‑за свинца чуть невинного людину не забил. Покорнейше простить прошу…
– А кто тебя на лихое дело подбивал? – спросил я. – Вспомни их, кто такие, откуда, может, приметы особые имели?
– Так не помню я их лики! Говорю же, жуть как пьяный был. А тарабарили по‑нашенски, зеленодольски, хотя и зело коряво. И хоть с бандюками не схожи ни по облику, ни по языку, но чуял я – людины они страсть опасные. Занятно, что с этими душегубами монась обретался. И, видать, монась не простой, я такого гладкого да складного говора давно не слыхивал, и всяко его слово прямиком в душу западает. Так вот у него четки в руке были, дивные такие, – из кораллов, кажись…
Из дальнейшей беседы выяснилось, что Портавель, так звали купца, хоть и родом из Эштры, но не коренной ее обитатель, а из среды беженцев, и что торговля ему не по наследству перешла, а он сам вкалывал денно и нощно, чтобы накопить на товар и попытать счастья в дальних странах. Несколько ходок прошли удачно, он даже подумывал открыть свою лавку в столице. И тут такая оказия случилась – сиди на границе и жди, пока конкуренты тебя разорят. Портавель рвался домой, но так же, как и другие купцы, предпочитал томительное ожидание в Эсвистранне бандитской стреле в зеленодольском лесу,
Спустя час пред наши очи представили отмытого, постриженного и обожравшегося до икоты Трейсина. Теперь он стал немного более походить на купца, чем на бродягу‑алкаша. В его разговоре появились привычные для торгового сословия основательность и деловитость. И, как бы это помягче сказать… рачительность. При расчете за услуги и обед Трейсин спорил так громко и отчаянно, будто эти деньги были его собственные, причем последние. Ну что же, и такой человек может иногда оказаться полезным. Еще через час к месту встречи у городских конюшен прибыл Таниус, взвинченный и раздосадованный.
– Эсвистраннский наместник‑прохвост согласился выделить нам в сопровождение лишь три десятка солдат из городской когорты. Уперся, как баран, хотя я тряс у него перед носом королевской грамотой «Во имя и от имени…» – мол король далеко, а бандиты – за рекой. С ним мы потом разберемся, а сейчас – отправляемся к границе, солдаты уже ждут нас у северных ворот. Тридцать мечей – все же немалая сила. Трейсина посадили на мою запасную лошадь. В седле он держался еще хуже, чем я, и судорожно цеплялся за уздечку здоровой рукой. Так мы и зарысили потихоньку к северным воротам Эсвистранна, где нас ожидала малоприятная новость. Оказалось, что наместник не только туп, как обух топора, но и считать умеет неважно – у ворот нас ждали не три десятка бойцов, а всего лишь два. И уж отдали, что называется, самых последних, коих не жалко потерять, – пользы от них чуть, а коли сгинут, глядишь, и платить меньше придется, и кормить не надо.
Таниус при виде этого жалкого «войска» почернел, словно грозовая туча, но ничего не сказал, потому что ему сообщили еще одну неприятную новость: несостоявшиеся убийцы покинули город лишь пару часов назад, так что засада на тракте была вполне вероятна. Поэтому любая охрана была теперь для нас очень кстати,
Нестройной колонной наш отряд растянулся по дороге к границе. Пока мы пересекали Эсвину долину, опасаться ловушки не стоило – слишком людно было на дороге. Окрестности тракта в этих местах были густо заселены, поля раскинулись далеко вокруг, селенья стояли так часто, что при выезде из одного уже можно было видеть другое. Все деревни вдоль тракта фактически кормились с него, в каждой имелись харчевни, кабаки, а в особо крупных и зажиточных – постоялые дворы, порою размерами не уступающие тому же «Купцу».
В одном из таких заведений мы и заночевали. После нескольких ночевок на камнях, когда твоя подушка – жесткое седло со стойким запахом конского пота, а в дырявом одеяле гуляют сквозняки, когда под утро ты просыпаешься от нестерпимого холода с одеревеневшим лицом и инеем на бровях, когда растираешь окоченевший бок и встаешь на ноги, как на ходули, – после всех этих мучений скромная кроватка с клопами в деревенской гостинице покажется тебе, изнеженному горожанину, настоящим раем на земле.
Сколь бы ни длилась ночь, утро неизбежно. Так гласит народная пословица, а народ, как известно, всегда прав. Выспаться мне, конечно, не дали – Штырь, продолжающий играть роль моего слуги, бесцеремонно вытащил меня из постели со словами: f – Все уже на ногах, даже лошади, негоже вам тут дрыхнуть!
Ну, положим, лошади всегда на ногах, а ты, если назвался слугой, так береги сон своего хозяина! Я скорчил страшную рожу в глупой надежде, что Штырь испугается и убежит докладывать: дескать, господин Райен спятили с ума. Но получилось неважно – малек, еле сдерживаясь от смеха, притащил мою одежду. Никуда не денешься, приключения продолжаются!
Наш бравый отряд с новыми силами зарысил к границе. Постепенно поселений становилось все меньше, начали попадаться заброшенные хутора и поля, заросшие кустарником. Тогда, четырнадцать лет назад, здесь остановилась война. Ее всепожирающее пламя лишь слегка прикоснулось к этому краю, но и этого хватило, чтобы опустошить его. Люди ушли, спасаясь от бесчинств фуражиров и мародеров, многие так и не вернулись в свои дома.
В столице считалось, что граница «на замке» и надежно охраняется. Однако, увидев маленькую заставу с обвалившимися бойницами и дырявой крышей, пузатых пограничников, греющихся на припекающем солнышке и не обративших на наш отряд никакого внимания, я изменил свою точку зрения. Если эти увальни кого‑то и охраняли, то только самих себя.
От заставы склон шел круто вниз, отсюда открывалась великолепная картина на Зеленые Долины. Правда, зеленой она выглядела летом, а сейчас простиравшиеся до горизонта Леса, только‑только воспрянувшие после зимней стужи, выглядели серо и уныло.
На выходе из долины Верана резко поворачивала на северо‑восток, широко разливаясь и устремляя свои воды к подножию гор. Где‑то там, внизу, реку пересекал мост, за которым власть фаценской Короны уже не действовала. А с той стороны вообще никакой власти не было – никакой заставы ни единого поста, – только лес раскинулся во все стороны. За мостом тракт поворачивал и далее шел вдоль реки, а в северном направлении лесной массив прорезала узкая лесная дорога – путь в Эштру, сердце Зеленодолья. И где‑то там, на пути, нас ожидает враг. Надеюсь, мы и разбойники разминемся – по слухам, банда засела на тракте, совсем в другой стороне. Но надо быть настороже. Наш конвой, хоть и состоял из самых нерадивых солдат, свое дело знал – дозорные ушли вперед, остальные разделились, поместив охраняемую четверку в середину отряда.
Я с болью в сердце вспоминал вдребезги разбитые зеленодольские дорога времен войны, на которых повозки заседали намертво и лошади утопали по брюхо в грязи… Это было давно, но как раз весной. Сейчас же погода стояла прекрасная –снег только что растаял, а дожди еще не начались, поэтому земля была сухая. Это, конечно, не мощенный камнями тракт, лошадей вскачь не пустишь – могучие узловатые корни деревьев то и дело выползали на прогалину, часто попадались ямы с талой водой. Но все же мы продвигались быстро. Одно лишь меня тревожило – кустарник и молодая поросль облепили обочины так густо, что по сторонам дальше нескольких шагов уже ничего было не разглядеть, хотя бы там и стояла целая армия. Для засады места лучше не придумаешь.
Я не люблю лес – так скажет каждый настоящий горец, так же скажу и я. В горах каждая скала, каждый камень имеет свой неповторимый облик. А здесь деревья похожи друг на друга, как близнецы, их миллионы, и все они – как один. Они стоят стеной, тянутся сотнями верст. Через какое‑то время уже перестаешь различать отдельные деревья и понемногу дуреешь от сплошного однообразия. Я знал одного нашего земляка, впервые в жизни попавшего в настоящий лес, когда его диверсионный отряд ушел в рейд по вражеским тылам. Так вот месяц спустя, когда тот отряд вернулся, парня было не узнать – бешеные глаза, невнятная сбивчивая речь и полное отсутствие чувства времени. За каждым деревом ему мерещился враг. Потом выяснилось, что в боевых действиях ему вовсе не довелось участвовать – лес «задавил» его уже на второй неделе рейда.
Как я его понимаю! К вечеру у меня появилось стойкое ощущение, что сзади за нами кто‑то постоянно наблюдает. Неощутимые взгляды скользили по краю сознания, впивались в затылок, неслышимые голоса шептали: «Уходи, ты чужой здесь…» Я краем глаза посматривал на остальных – настороже, но не нервничают, назад не оглядываются. Может, это у меня одного мозги набекрень – от частых приключений стал понемногу с ума сходить?
Лагерь начали разбивать еще засветло, а когда темнота опустилась на лес, наш походный бивак уже походил на маленькую крепость, окруженную рогатками и сигнальными растяжками, – на большее времени не хватило. Таниус лично руководил сооружением линии обороны, он же и принимал работу. И такой талант мариновался в тесных замковых стенах! По‑моему, даже поставь его командиром всей фаценской армии, он мог бы стать неплохим полководцем.
Хоть ночного нападения и не ожидали, но готовы к нему были. Солдаты спали прямо в доспехах, всю ночь посты поддерживали большой огонь и напряженно вслушивались во тьму, ожидая хлопка разорванной нити. Я спал плохо, то и дело мне казалось, что где‑то рядом щелкает разряженный арбалет, но то всего лишь трещали дрова в костре.
В конце концов на рассвете я проснулся в холодном поту – почудилось, что из угла палатки на меня смотрят красные глаза – впрочем, это оказались отблески костра на доспехах Тани‑Уса. И тут же сквозь сонный поток пробился тревожный звоночек: «Враг рядом!» Мгновенно исчезли остатки сна, но сигнал присутствия не исчез и продолжал покалывать сознание.
Сжимая в кулаке нож, я осторожно приподнял полог. Снаружи ничего не изменилось – все так же полыхал костер, Часовые стояли на своих постах. Но то самое шестое чувство Даже не подсказало – закричало: «Медлить нельзя!»
Пусть меня потом клянут и костерят вдоль и поперек два Десятка полусонных рож – я набрал в грудь воздуха и заорал Что есть силы:
– Тревога!!!
Через минуту отряд стоял, разобравшись по секторам и готовый к бою. Но драться было не с кем, лес хранил безмолвие. Со всех сторон послышался возмущенный ропот, Таниус, побрякивая доспехами, решительно направился ко мне. Что‑то сейчас будет…
В этот момент воздух наполнился свистом стрел. Сразу две ударили в латный нагрудник капитана и разлетелись в щепки. Кто‑то сзади жалобно ойкнул, раздались стоны раненых, глухие звуки падающих тел. Я тут же прыгнул в сторону и откатился под тент, а Таниус пригнулся, захлопывая забрало. Все остальные тоже распластались под бревенчатыми заграждениями.
– Сколько? – крикнул капитан, оглядываясь вокруг.
– Двое убиты, трое ранены, – донесся ответ.
Стрелы изредка продолжали влетать в лагерь. Таниус, не таясь, в полный рост ходил вдоль укреплений, буквально вытаскивая оробевших солдат из‑под бревен и вталкивая в руки арбалеты. Лучники врага еще несколько раз попали в капитана, но потом, убедившись в его неуязвимости, вновь переключились на стрелков‑солдат.
Перестрелка продолжалась полчаса. Я и Трейсин благоразумно отсиживались под прикрытием палаток, Штырь тоже не рвался в драку, Трудно сказать, попали ли наши горе‑бойцы хоть в кого‑нибудь, но потеряли еще двоих.
– Господин капитан, стрелы кончились! – прокричал кто‑то.
– И у меня тоже!
– А у меня последняя!
– Прекратить перестрелку! – распорядился Таниус. Как ни странно, с той стороны тоже перестали, и за кустами раздался голос:
– Не стреляйте, я один и без оружия!
Из зарослей можжевельника вылез человек и осторожно пошел к лагерю. Когда он подошел ближе, Таниус вышел навстречу, держа наперевес свой двуручный меч. Против него стоял смурной тусклоглазый тип с широким шрамом через нос на висок и повязкой на глазу, в одежде серых и зеленых расцветок, столь распространенной в разбойничьих кругах.
– Меня послали на переговоры… – глухо пробормотал он, но в голосе все же чувствовалась дрожь.
– Так говори! – оборвал его Таниус. – Но знай: случись подвох, и ты первым лишишься головы!
– Какой еще подвох? Да кому это надо? – ответил одноглазый. – Мы уже обложили вас, как лису в норе, а у вас стрелы на исходе.
– Мы будем сражаться, – упрямо ответил капитан Фрай. – А вы не рискнете напасть на нас открыто.
– На что вы еще рассчитываете? – недоуменно пожал плечами одноглазый. – Хотите прорваться? Но верхами вам не уйти – постреляем, как курей, и ночью вам тоже не уйти – в этом лесу мы хозяева. А вы, если будете и дальше так скверно сражаться, вряд ли доживете даже до вечера… Но! – возвысил голос бандит, заметив, как Таниус медленно отводит руку для удара. – Мы – люди разумные, убивать понапрасну не желаем, потому всем тем, кто сложит оружие, будет дарована жизнь. И еще! – сказал он громко, обращаясь к воинам. – Бубай обещал немедленно отпустить всех рядовых солдат! Это все, теперь у вас есть четверть часа, чтобы подумать. Я буду рядом, крикните, когда договоритесь. – С этими словами кривой бандит повернулся и затрусил обратно под защиту кустов.
Солдаты когорты собрались в свой кружок, наша четверка–в свой.
– Ох, господари хорошие, страсть как не хочется умирать‑то… Да и поразмыслите, чево бы им нас убивать – пограбят, да и пустят на все четыре стороны, – первым высказался Трейсин.
Конечно, с него‑то что возьмешь, разве что сапоги снимут. А у нас – золото, кони, снаряжение, те же Таниусовы Доспехи стоят, как хороший дом… Вот такие дела – как сажа бела. Сначала я стал бездомным, а теперь в придачу окажусь еще и нищим, без гроша в кармане.
– Добро – оно как уйдет, так и вернется, да и не стоит оно даже одной жизни, – задумчиво сказал Штырь. – Конечно, за вас, господин Райен, мы будем сражаться до последней капли крови. Но взглянем правде в глаза – этот бой уже проигран нами. Если попробуем прорваться, все поляжем: когорта, похоже, не горит желанием спасать наши шкуры.
Действительно, солдаты быстро приняли решение и теперь настороженно ждали, пока мы разберемся промеж себя.
– Сейчас сложить оружие – наилучшее решение, – сказал Таниус, и было заметно, с каким трудом дались ему эти слова. – Войну выигрывают те, кто умеет вовремя отступать. Победитель – не тот, кто погиб в неравном бою, а тот, кто выжил… и потом нанес последний удар. Потерять золото – пустяк, Корона возместит потери. Но у нас нет права погибнуть – слишком много человеческих судеб стоит за нами. Впрочем, последнее слово за тобой, Райен. Все нити этой безумной авантюры в твоих руках.
Я?! Мне они вверяют свои жизни?! Неужели они взаправду считают, что я – спаситель человечества?! Пронырливый и болтливый Трейсин, колкий и острый на язычок Штырь, строгий и справедливый Таниус… Вот сейчас они сидят, затаив дыхание, и смотрят мне в глаза, готовые покорно принять свою участь. В их сердцах сияет фиал веры. А я… Я не могу так, я опускаю глаза. Золото… Да пропади оно пропадом, никто из них не должен умереть!
– Мы сдаемся… – еле слышно прошептал я.
Разбойников оказалось больше, чем мы предполагали, около сотни. С солдатами поступили просто – отобрали доспехи, оружие, коней, обшарили с головы до пят, выудив все, что показалось ценным, и отправили в сторону границы, влепив каждому на прощание хорошего пинка. А вот к нам и к нашим вещам они даже не притронулись.
Как пояснил кривой бандит, кстати, фаценец по происхождению, за всеми нападениями стоял некто Бубай – живая легенда лесов. Его приказам подчинялись беспрекословно, кое‑кто даже поговаривал о нем как о будущем короле Зеленых Долин. Хоть это и громко сказано, но все же поселения в Восточном Зеленодолье предпочитали платить за свою защиту именно лесному вождю, а не какому‑то там герцогу за семью горами. Бубай запретил самостийно грабить купцов во избежание раздоров промеж лихого люда. Разбойный атаман лично разбирал трофеи и награждал подчиненных «по справедливости», поэтому обделенных и обиженных в банде не было. Более того, это привлекало в ее ряды новых соратников – преимущественно подросшую молодежь из беженцев минувшей войны. По обрывкам разговоров выяснилось, что этот отряд – не единственный, есть и другие. Каждый держал «свою» дорогу, полагался только на себя, но в этот раз разбойников кто‑то предупредил, и банда Кривого вышла на дорогу, усилившись бойцами из соседних отрядов. Мои опасения насчет засады полностью сбылись – возможно, вскоре мы узнаем, кто стоит за всем этим.
Ставка Бубая, куда нас привели кружным путем и с завязанными глазами, оказалась настоящей крепостью на лесном холме, окруженной рвами, частоколом и стенами высотой в три человеческих роста, с бойницами, стрелковыми башнями и подъемным мостом, а внутри даже стояли баллисты. Народу здесь было много – кто‑то уходил в разбойные походы, кто‑то, как в нашем случае, возвращался с добычей, иные жили прямо здесь, открыв лавки и мастерские.
Нас загнали в большой сарай‑сеновал, где, по‑видимому, и происходила дележка награбленного. Сюда же принесли все то, что отобрали у солдат. Некоторые разбойники уже ходили вокруг да около, примериваясь к трофеям, – смотрели в зубы лошадям, прикидывали, какой доспех им лучше подойдет, какой клинок поострее. Вокруг Вороного и Белоснежки собралась большая группа, возбужденно галдяшая и прикидывающая, кому достанется такое богатство. Внезапно оттуда Донеслось отчаянное ржание, перемежающееся с воплями и проклятиями, и из толпы вывалились двое – один хромал, Другой держался за окровавленную голову.
– То ж не конь, то зверюга дикая! Я токмо белую коняжку тронул, а он как прыгнет на мене, как… О‑ой!
– Так, земляки, выкладывайте на столы все, что у вас в Карманах да за пазухой припрятано! Потом вас все равно будут обыскивать, и если найдут хотя бы монетку, жестоко накажут другим в назидание, – сказал Кривой, который не отходил от нас ни на шаг и не позволял своим «соратникам» покопаться в наших сумках.
– Господарь… э‑э… начальник, дозвольте перекинуться с вами парой слов наедине, у мене имеется важное сообщение! – заискивающе пролепетал Трейсин, осторожно взяв бандита под локоток. Что еще он придумал? – у него‑то точно ничего не возьмут… Трейсин и Кривой отошли на пару шагов и стали о чем‑то шептаться.
– …он – знатный людина при королевском дворе… – донеслось до нас, а в руке Трейсина что‑то блеснуло.
– Этот мерзавец стащил мой кулон! Предатель! Какую змею мы пригрели! – яростно взревел Таниус, собираясь броситься на купчишку и по меньшей мере забить его в землю по уши, Но, обнаружив перед собой наконечники копий, нацеленные прямо в грудь, капитан остыл и умолк, кусая губы.
– Так‑так, лучше будет, если Бубай услышит это из твоих уст… – задумчиво пробормотал Кривой, искоса поглядывая на нас. – Пойдем‑ка, пока раздача не началась. Эй, вы, глаз с них не спускать, головой отвечаете! – прикрикнул он на охранников.
Одноглазый чуть ли не волоком утащил Трейсина на доклад – тот, впрочем, особо и не сопротивлялся. Теперь наше положение сильно осложнилось – лесные бандиты просто обожали брать в заложники высокопоставленных особ и затем терзать нервы и кошельки их родственников, присылая отрубленные уши и пальцы пленников. Конечно, самих заложников не калечили, зато их слуги вполне могли лишиться какой‑нибудь части тела. А на такую‑то роль можем и мы сгодиться, тут талантов особых не требуется…
В отсутствие командира его подчиненные совсем распоясались. Некоторые принялись копаться в наших мешках и седельных сумках, но никто не рискнул набивать себе карманы – товарищеский глаз зорче руководящего. Самые смелые начали присматриваться к нашей одежде, один особо наглый бандит с пышными усами принялся щупать плащ‑хамелеон Штыря, восхищенно цокая языком. Чем выше он взбирался, тем внимательнее смотрел на нахала Штырь. В конце концов его терпению пришел конец – последовало едва заметное движение, и бандит отскочил, словно его ужалила гадюка. Поначалу никто не понял, что произошло, – он крутился, выпучив глаза, обхватив руками челюсть, и отчаянно мычал. Все остальные отпрянули от нас на безопасное расстояние, похватавшись за оружие. Но так как повода для нападения мы все‑таки не давали, да и был недвусмысленный приказ – не трогать пленников, то постепенно все, кроме охраны, разбрелись по сараю. Исключая пострадавшего – тот, отойдя от болевого оцепенения, зарычал: «Замочу гадов на хрен!», тут же выхватил меч и очертя голову бросился на Штыря, наплевав на все указания свыше. Слепая ярость – плохой спутник для бойца. Штырь играючи уклонился от удара и демонстративно поставил подножку бандиту, Тот продолжил свое движение в виде полета с жесткой посадкой головы об край стола.
Охранники залыбились было, но в этот момент от дверей последовал требовательный окрик, и все бандиты как один вытянулись в стойке. В сопровождении вооруженной до зубов свиты в зал вошел сам бандитский вождь.
Теперь я понял, почему перед главарем так трепетали, – Бубай был огромен, ростом он был даже выше Таниуса и много шире в плечах, при этом округлый, как бочонок. Эдакий сомяра посреди стайки окуней – вальяжный и в то же время готовый сожрать любого, кто попадется на пути. Из‑за его плеча выглядывал, как голодная щука, Кривой, а у того под ногами путался Трейсин – этот своим жалким видом не тянул даже на головастика, но шел, гордо выпятив подбородок и пытаясь создать вид, что без него тут и муха на навоз не сядет,
– Где они?! – загрохотал хриплый могучий голос, не уступивший бы тембром самому большому барабану.
Тут он и сам увидел нас. Выражение его лица не изменилось ни на каплю, но вблизи я увидел в его глубоко сидящих глазках бурю чувств. Был то страх или радость – непонятно, но чувствовалось, что сейчас с ним произошло что‑то важное, определяющее, тот самый главный поворот на жизненном пути, который ищут все, но находят немногие.
– Полоненные отныне вольны! – обратился он к банде. – Возвернуть им усе, а коли хоть единый гвоздь из подковы пропадет – усем главы посеку! Сия добыча – жалкие крохи по сравнению с нашим грядущим почином! И нам ни к чему воевать с фаценским войском, кое вскоростях тута пройдет! Вняли, остолопы!!! – рявкнул он так гулко, что с крыши посыпалась солома, и, подкрепляя свои слова, вытащил из‑за спины огромный, жуткого вида топор, коим при такой‑то неимоверной силушке было реально не то что голову снять, но и раскроить человека надвое одним ударом.
Бандиты, уже прикидывавшие, как потратить награбленное, приуныли – добыча ускользала прямо из карманов, Впрочем, у них еще оставались трофеи когорты, так что их поход оказался не совсем бесполезным.
– На тропу вас выведет Ласка – мое чадо. – Бубай махнул рукой себе за плечо. – Звестимо, очи нужно завязать, и вы должны поклясться, что ни сымете завязки, покуда он вам не дозволит. Он будет один, но я полагаюсь на вашу честь. До свидания… хм… господари…
Ну и чудные времена нынче настали – разбойник уповает на честь жертвы! Во всем том, что сейчас произошло, было что‑то неправдоподобное. «Следующее дело» – что он имел в виду? Какая‑растакая фаценская армия? Нет ее здесь и никогда не будет. Бубай неуклюже лгал, даже не пытаясь сгладить неровности. Причин этому могло быть лишь две – или бандитский вождь знал что‑то, чего не знаем мы, или это…
Трейсин? Если это именно его заслуга в нашем неожиданном освобождении, то что же он такое сказал бандитскому вождю? Если имелся в виду легион Гористока, оставшийся где‑то в Фацении, так о нем никто из нас и словом не обмолвился в присутствии Трейсина. А кроме нас, по эту сторону гор про легион никто и слыхом не слыхивал. Нет, этот купчик – непростая штучка, хоть и ведет себя по всем торговым канонам. Пускай он заслужил дифирамбы в свой адрес, но надо его тряхнуть как следует, докопаться до истины.
«Поводырь» так долго водил по лесу нашу незрячую кавалькаду, связанную веревкой, что я, схлопотав несчетное количество раз ветками в лицо, под конец уже убедил себя, что честное слово, данное по большой нужде, таковым на самом деле не является. Впрочем, проиграв эту битву, моя совесть стала упирать на солидарность с другими страдальцами. Это было уже выше моих сил, к тому же я уверился: если бы и этот рубеж пал, то совесть придумала бы новый. Поделом тебе, Валиен, – не умеешь быть беспринципным, так огребай оплеухи…
Когда мы наконец добрались до дороги, солнце уже клонилось к закату, а его огнистый сосед давно исчез за горизонтом. Бубай‑младший, развязав нам глаза, почему‑то не торопился скрыться и внимательно осматривал нас, как бы порываясь что‑то сказать, но в то же время смущался, осознавая, кто он есть по отношению к нам. Все‑таки он решился и спросил на почти правильном фаценском:
– Кто у вас главный? Мне бы с ним обмолвиться словечком…
Вот так вопрос – мы его еще не поднимали! Я посмотрел на Таниуса, тот – на меня. Штырь тоже смотрел на меня, а Трейсину, видимо, вообще было все равно, но он тоже поглядывал на меня, пусть и искоса. Небеса с вами, уговорили…
Мы вдвоем отъехали и встали поодаль. Парнишка все еще мялся, не зная, как начать, поэтому первым заговорил я:
– Кто предупредил разбойников о нашем появлении? Ты их видел?
– О чем это вы? Не знаю. Возможно, это были люди Кривого – у него везде есть соглядатаи.
– Нет, те бандитами не были… Но если не знаешь, так какой же с тебя спрос. А вот как ты сам очутился в банде? Вроде бы ты не похож на всех этих охотников до чужого добра.
– А мне просто некуда было больше идти… Сами пони‑Маете, какая репутация у отца.
– Странное дело, я тут слышал, что поселения признали его как власть, уже чуть ли не короновать собрались.
– Это сейчас его все боятся и… уважают. Но так было не всегда. Несколько лет назад, когда мелкие банды заполонили округу, а все правители закрывали на это глаза, отец собрал отряд из самых отчаянных селян и отправился бить бандитов. Его отряд не знал поражений, разбойники из разбитых банд присоединялись к ним. И как‑то незаметно, постепенно он сам стал таким же, как они. А для тех, кто сидит в Эштре, – первостепенным врагом. Вот тогда многие наши родичи попали в петлю только лишь потому, что они с ним одной крови. И мама… тоже. Но я верю, настанет час, и мы отомстим. Всем отомстим…
– Ты, кажется, хотел что‑то мне сказать? – поспешил я отвести мысли Ласки с кровавого пути.
– С вашим появлением что‑то изменилось в нашем отряде, в отце. Он никогда так не кричал на людей. И это внезапное упоминание о «большом деле» меня очень тревожит – даже мне он ничего не сказал. Да и никакой фаценской армии нет ни по эту, ни по ту сторону границы – сами же видели, наверное. А ваш потертый товарищ очень странный. Уж не знаю, что он такое отцу сообщил, но после того разговора отец… м‑м… изменился, что ли, – стал жестким, резким, решительным. Я не могу понять, что происходит, но все каким‑то образом завязано на вас. Вроде все… Я поеду тогда? Прощайте. Может, еще свидимся.
Свидимся ли? Всех нас несет куда‑то бурный поток событий, и мы не в силах выйти из него. Ну да ладно, сейчас очередь Трейсина исповедоваться. Что‑то он скажет?
Увы, ничего путного выжать из Трейсина не удалось. Выяснилось, он сообщил Бубаю, что Таниус – командир большой фаценской армии, которая якобы стоит на границе, готовая к наступлению в Зеленодолье, что Таниус следовал на переговоры в Эштру с предложением о капитуляции и что сам Трейсин завербован фаценцами на предмет создания смуты в городе – для облегчения переговоров. Он и сам особо не надеялся, что ему поверят, а вот, глядишь, получилось…
Да уж, такой бред мог прийти в голову только такому полуграмотному торговцу, как Трейсин. Я бы его словам ни на грош не поверил, да и никто бы не поверил, даже этот разбойничий вождь с деревенским уклоном. Однако что‑то же его убедило… Может быть, верна и вторая моя догадка – Бубай знает что‑то важное, чего не знаем мы? Но, с другой стороны, если Трейсин чего‑то не договаривает, то как его расколоть? Во всяком случае, пока он с нами, нужно за ним внимательно понаблюдать.

* * *

Вечером следующего дня наш отряд въехал в Эштру. Этот город, располагаясь в центре Зеленодолья, на перекрестке всех дорог, был здесь самым крупным, по праву считался столицей и был достоин своего имени, на стародольненском наречии означающем «звезда». По сравнению с Эйсом Эштра была, конечно, меньших размеров, но куда более красива и ухожена. Широкие улицы, выложенные брусчаткой, аккуратные двухэтажные дома, много деревьев, газончиков, зеленеющих молодой травкой. Город не имел никаких стен, поскольку никто и не помнит, когда последний раз Эштре угрожало нападение.
В Эштре я был второй раз в жизни. В последний год войны войска Империи были наголову разбиты в Травинате, к востоку от Зеленодолья. Но мне не довелось участвовать в той мясорубке, поскольку еще до падения столицы Травинаты – города‑крепости Травинкалиса – я получил ранение и был отправлен в тыл с обозом. По мере того как остатки имперских войск отступали с боями, наш госпиталь на колесах уходил все дальше на запад. Это было кошмарное время – десятки тысяч беженцев нескончаемой колонной шли, спасаясь от войны. Весенняя распутица превратила дороги в грязные канавы, в обозе не хватало лекарств и продовольствия, раненые умирали каждый день, и их уже не хоронили – просто оттаскивали на обочину. Я боролся за свою жизнь из последних сил – и выжил.
Тогда, четырнадцать лет назад, такой же ранней весной еле живой мальчик, грязный, оборванный, отощавший так, что ребра выпирали, и с рукой на перевязи, вошел в этот чистенький, благопристойный городок. Как мы радовались известию о том, что война закончилась. Но, как оказалось, жизнь от этого не переменилась, и найти себе кусок хлеба в «хлебном» городе было ой как непросто. Местные власти с неприязнью относились к беженцам, заполонившим улицы, в конце концов они выгнали их из городской черты, и несчастные начали расползаться по всему Зеленодолью. Моя рана к тому времени зажила, и я тоже покинул негостеприимную столицу, возвращаясь в свою родную деревню.
Как только мы въехали на центральную городскую улицу со звучным названием «Звездная», Трейсин сразу куда‑то засобирался и покинул нас, пообещав, однако, что вскоре вернется. Мы остановились напоить коней на узкой и длинной центральной городской площади. С левой ее стороны возвышалась громада главного городского Прихода, справа широко раскинулись торговые ряды – Эштра славилась своими ярмарками. На другом конце площади стояла ратуша – изящное трехэтажное здание с остроконечными шпилями на крыше. Чуть подальше, в углу площади, подпирала небо колокольня, окруженная лесами, на ее верхней площадке‑звоннице висела главная достопримечательность Эштры – Отец‑Колокол, самый большой колокол в бывшей Империи.
Еще здесь было много фонтанов, украшенных бронзовыми скульптурами и барельефами, рассыпавших веером золотые брызги в лучах заходящего солнца. Вокруг с восторженными криками носились дети, прогуливались горожане, на лавочках в тени деревьев уединялись влюбленные, за столиками под открытым небом сидели завсегдатаи пивной. Погода установилась прекрасная, волосы трепал легкий ветерок, а из таверны напротив повеяло ароматом жареной рыбы. Вот она, идиллия. Как бы я хотел тут поселиться, купить маленький домик в пригороде, подстригать газон каждую неделю, а по вечерам сидеть вот так же, за столиком, медленно потягивать пиво и болтать о разных пустяках – просто так, для души. Я оглянулся на своих спутников. Таниус и Штырь стояли, озаренные лучами заходящего солнца, долго, молчаливо смотрели на меня, и у каждого на правой руке сверкал бликами серебристый браслет. Таниус заговорил первым:
– Чтобы рассеять тьму подозрений и избежать возможного кровопролития, не ставя под удар твою драгоценную жизнь, еще в Эсвистранне мы договорились: каждый из нас расскажет все, что знает и что не является чужой тайной. Теперь я знаю, что мой бывший боец Сток – на службе воровского Синдиката, что мафия наняла тебя найти некоего эфемерного сотрясателя мира и что у тебя на другой руке еще один браслет.
– И я знаю про второй браслет и про то, что ты почти добровольно и за большое вознаграждение работаешь на Корону и ищешь причины появления Огненного Ока, – продолжил Штырь.
– И мы знаем, что рассказали друг о друге многое на твоих «дознаниях», но теперь выяснилось, что у каждого из нас – путь чести, хотя само это понятие имеет разные значения.
– И выяснилось, что у нас одна цель, поэтому не так уж важно, кто есть мы сами.
– Но вот мы прибыли в Эштру, и теперь ты должен выбрать.
– А мы не можем заставить тебя силой продолжать расследование. Если ты пойдешь и дальше по этому пути – наши клинки и наши сердца навсегда с тобой. Если ты откажешься, то браслеты разомкнутся, и мы простимся прямо сейчас.
И опять я должен выбирать. Вот она, мирная и спокойная жизнь, совсем рядом. А на другой чаше весов – долгие странствия, жестокие лишения и смертельные опасности. Не для меня это…
Но вспомнились убийцы с пауками на запястьях, устроившие на меня облаву, вспомнились слова Гористока, заклеймившие меня как слугу Тьмы, вспомнились и глаза той самой Тьмы, горящие призрачным пламенем черной Бездны. Моим врагам все равно, откажусь я или нет, – рано или поздно они нанесут очередной удар. От врагов нельзя прятаться – это верная гибель.
И вот теперь решение принято – я выбираю этот  путь, и я принимаю бой. Не ради каких‑то возвышенных принципов – я буду биться за свою жизнь из последних сил, до последнего вздоха. Даже мышь, загнанная в угол, сражается, как лев. Возможно, я паду в неравной схватке, но я взгляну смерти в глаза и встречу ее так же, как мои гордые предки, – с клинком в руках и улыбкой на лице.

ГЛАВА 2

1

Итак, преодолев все тяготы и лишения пути, сборная команда фаценских сыщиков прибыла в Эштру, столицу Зеленодолья, для участия в соревновании по выяснению причин появления Огненного Ока и поиску тех злодеев, что толкают мир в пропасть безумия. Наша команда заявилась в следующем составе: командир королевской стражи Таниус Фрай, делегат воровского Синдиката Фацении Штырь, он же Сток, и я – бедный неприкаянный расследователь Мельвалиен Райен.
Наши противники… Состязание уже началось, однако они пока еще не проявили себя, так сказать, воочию. Возможно, они даже не знают о том, что кто‑то бросил им вызов. Но ничего – я буду не я, если они не узнают. Правда, когда это случится, тройке настырных горцев уже придется выкладываться по полной программе. В особенности их лидеру, которому предстоит взвалить на себя основную ответственность за успешное общекомандное выступление, причем любой результат, кроме первого места, будет считаться катастрофой всемирного значения. Поэтому, как вы понимаете, на возможность реванша рассчитывать не стоит, а учитывая то, что время по природе своей скоротечно и мы не знаем, сколько его нам отведено, засучить рукава и взяться за дело стоит уже прямо сейчас.
Так что начинаем! Работы для вашего покорного слуги – непочатый край, следствие состоит из одних неразрешенных вопросов. Первым делом решался вопрос с жильем, поскольку на помощь каких‑то неизвестных родственников моей тетушки я не слишком рассчитывал.
Искать постоялый двор особо и не требовалось – прямо на площади их было сразу два. Рядом с Храмом располагалась большая таверна с названием «Красно Солнышко» – над ее входом висело изображение толстощекого светила с довольным выражением «лица». Напротив, по другую сторону площади, размещалось еще одно заведение того же типа – «Полумесяц», фасад которого украшала ущербная луна с крючковатым носом и кислой ухмылкой.
– Сюда, сюда, гости дорогие, пожалуйте к нам! – От «Солнышка» в нашу сторону катился кругленький лысоватый толстячок, очевидно, владелец таверны. Характерное «рыкание» выдавало в нем ранта («Ррнт, понимаешь!» – говорят они). До чего же эти кабатчики ушлый народец, за версту чуют состоятельного клиента!
– Любезный, а чем ваш кабак лучше того, что напротив? – спросил Таниус, пристально рассматривая собеседника и ища в его словах и действиях скрытый подвох.
– Это там – кабак, а у нас – гостиница, понимаешь! – деланно возмутился толстячок, совсем не смутившийся тем, что его разглядывают, как девицу на выданье. – «Полумесяц» дерржит мой бррт‑близнец – известный жмот и сквалыга. Пиво там ррзбавляют, мясо в таррлку не докладывают, постояльцев не уважают – девиз, понимаешь, у него такой: «Дешево и сер‑рдито»! Этот жучок даже на стррительстве экономил – в ррстворр (ну и словечко – язык сломаешь!) яйца не добавлял, камни клал, почитай, на одной глине, а там, где два гвоздя надо забить, давал один, да и то не всегда, понимаешь. Помяните мое слово, однажды его шарршка ррхнет ему же на плешь, не советую вам быть ррдом в тот момент.
Как бы подтверждая его слова, порывом ветра с крыши «Полумесяца» сорвало кусок черепицы, и он грохнул точнехонько на столик любителей пива, разметав только что принесенные кружки. Негодованию обиженных не было предела.
– Во! Во!!! Смотррте, сейчас у него вся кррша поедет и стены посыплются! – радостно запрыгал толстячок, высунув язык и сделав неприличный жест пальцами.
Ну что тут скажешь… Крыша‑то поехала не у «Полумесяца», а у кое‑кого другого – я бы не смог пожелать такого кровному брату, каков бы он ни был. Никакой катастрофу так и не случилось, и трактирщик, нимало не расстроившись, потащил нас в свой «отель», в «номера». Это действительно была лучшая гостиница из всех, в которых мы останавливались до того, но исконные обитатели общественных заведений – клопы и тараканы – водились здесь в должном количестве сто к одному не в пользу постояльцев.
В этом «солнечном» месте мы и решили встать на постой. Каждый вечер в нашу таверну забегал Трейсин, осведомлялся, не надо ли чего, и вновь таинственно исчезал. Уж не в самом ли деле он тут мятеж организует? Впрочем, чтобы устроить заговор, одних связей мало – нужны деньги, и немалые, а у нашего голодранца ветер в карманах гуляет. Да и куда ему, заштатному купчишке, – кишка тонка!
Следующим утром я навестил родню Клариссы. Как я и предполагал, они были беженцами и жили в пригороде, который возник сразу после войны, чуть ли не вдвое расширив городские границы. Маленький тесовый домик, а в нем ютились человек десять. Бедность – она что у нас, что здесь, везде одинакова. Латаные‑перелатаные платья, разбитые башмаки, голодные детские глазенки и понурые взгляды их родителей. И тем не менее они выставили на стол все, что у них было. Я понимал, что завтра они пойдут за околицу собирать корешки и побеги травы, чтобы хоть как‑то дотянуть до первых лесных ягод. Наша горская гордость не позволит им просить милостыню.
Прощаясь, я оставил этим добрым людям все свои скромные сбережения. Мне эти деньги, может, уже и не понадобятся, а для них – перевернут всю жизнь. Земляки еще пытались отказаться от нежданного богатства, но плакали от счастья, женщины стремились поцеловать мне руки, а мужчины – обнять покрепче. Все‑таки этот мир не совсем безнадежен, пока в нем живут такие  люди.
Завершив это дело, я наконец взялся за следствие – его предварительный этап, который включает в себя сбор сведений, опрос свидетелей и подбор экспертов.
Именно с последнего я и начал. Поскольку в деле о появлении Огненного Ока и о сопутствующем ему приступе всеобщего безумия имелась явная сверхъестественная подоплека, мне нужен был большой знаток по части волшебства. Причем это должен был быть не какой‑нибудь деревенский знахарь, а настоящий колдун, могущий внятно объяснить природу и суть явления, то бишь человек с высшим магическим образованием. И чем это самое образование выше – тем будет лучше для меня.
Поэтому я сразу нацелился на самый верх. Как известно, в любой стране имеется начальствующий маг, которому доверено разрешать склоки между колдунами более мелкого пошиба и следить, чтобы они не залезали на чужую территорию. Таковой, то есть таковая имелась и в Зеленодолье. Звали ее архимагесса Калинта Природная, и ее призванием было вмешиваться во все соседские склоки – может быть, для достижения сомнительной славы, а может быть, просто для самоутверждения. Пару лет назад, когда королевская власть в Фацении пошатнулась так, что едва не упала совсем, имя этой волшебницы‑выскочки было на слуху. Тогда ей хватило ума вовремя покинуть негостеприимный Эйс и не разделить судьбу мятежников‑пораженцев, но в светских кругах еще долго судачили о том, как бы все повернулось, если бы Зеленка не отступила.
Пора наконец и мне встретиться с этой самой Зеленкой. Опросив с полсотни первых попавшихся по пути, я выяснил место проживания зеленодольской архимагессы – какой‑то помятый и небритый конюх с горящими глазами, явно с похмелья, изъявил желание меня проводить аж до дверей чародейской обители, естественно, не за просто так.
Этот доходяга притащил меня далеко за пределы города к Утопающему в зелени поместью и, получив свою честно заработанную монетку, унесся галопом к ближайшему шинку на перекрестке. Я долго стучался в ворота и орал до хрипоты, Пока из особняка не выполз какой‑то старый хрыч с покрасневшим, запятнанным лицом и не прошамкал, что, дескать, госпожа архимагесса в данный момент собирается к отъезду, что она приказала никого не впускать и что вообще таким бродягам, как я, на прием к ее милости путь заказан.
Однако скользнувшая в карман привратника золотая монетка слегка подправила его мнение насчет моей бродяжной сущности. А еще несколько марок, призывно зазвеневших в моих руках, заставили старпера шустро сбегать в особняк и доложить о приходе «высокопоставленной особы инкогнито». Наверное, хозяйка у деда жадная, платит мало, вот ему и приходится подрабатывать на посетителях.
Через несколько минут я уже стоял в большом переднем зале (язык не поворачивался назвать этот роскошный чертог прихожей) с колоннадой, портиками и фигурными фризами и только успевал крутить головой в изумлении. Зеленодольскую архимагессу явно не зря называли волшебницей Природы – все свободное пространство зала оказалось занятым множеством горшочков, вазонов и кадок с цветами, кустиками и деревцами, и почти все они были мне неизвестны.
А какие тут витали запахи! Просто умопомрачительно! У меня даже закружилась голова, когда я сунул нос в огромный фиолетовый бутон с желтыми прожилками. Маленький кустик с голубенькими цветами‑колокольчиками совершенно натурально зазвенел, когда я к нему притронулся. А когда я притянул какую‑то лиану с множеством мелких розовых соцветий, то от них повеяло – вы не поверите – ароматом жареной индюшки!
А это что за цветочек? Стоит отдельно – наверное, для того, чтобы его чудный запах другими не перебивался. Вот сейчас я его понюхаю…
– Не советую – цельный день слезиться будете, – прозвенел приятный, но несколько резкий голосок. – Вы туточки прямо как до своей хаты пришли – нюхаете усе подряд. Кто вы есть вообще такой, господарь «инкогнито», и что вам требуется от мене?
– Мельвалиен Райен, наемный расследователь… королевский, из Фацении, – сбивчиво представился я, смущенно пялясь на входящую в зал волшебницу.
Совершенно вопреки моим представлениям об архимагессах главная зеленодольская колдунья оказалась стройной высокой особой лет тридцати, с узкими зелеными глазами на красивом, но испорченном постоянной ухмылкой лице, с короткими, по плечи, прямыми зелеными волосами, в которых мерцала диадема из крупных изумрудов. Длинное, перехваченное широким узорным поясом шелковое платье ядовито‑зеленого цвета также было расшито мелкими изумрудами. В руках магесса держала стек, изредка похлопывая им по ладони или по собственной ноге. А мне вспомнились красные полоски на лице старого привратника, и легко представилось, что этот прут запросто может пройтись и по моим щекам.
– И что же хочет господин Райен от госпожи Калинты? – уже более нетерпеливо произнесла волшебница, подойдя ко мне и снисходительно рассматривая меня с ног до головы (между прочим, в приличном обществе это делается наоборот). – Зараз предупреждаю – ноне я отъезжаю до Травинка‑лиса, и у мене почти нет времени.
– Я предлагаю вам поработать на меня… на фаценскую Корону, оказав посильную помощь в расследовании причин появления Огненного Ока, – торопливо забормотал я, понимая, что никаким иным способом эту самостийную даму мне заинтересовать не удастся. – Сколько вы берете за свои услуги?
– Сколько я беру – столько у вас нет, – усмехнулась Калинта. – Опять же, мене уже сделала схожее предложение очень, я повторяю – очень  высокопоставленная особа. Посему вы, господарь королевский наймит, как никто, должны внимать, что я зараз не могу работать на двух заказчиков.
– Но если у этих заказчиков была бы одна и та же цель? – возразил я, вспомнив, как легко пришли к согласию Таниус и Штырь. – Тогда бы вы согласились работать сразу на двоих?
– Конечно, – умильно улыбнулась волшебница. – Однако ваша задача совершенно обратна той, какую доверили мене, посему я ничем не могу вам помочь. Может быть, как‑нибудь в другой раз?
– Что ж, спасибо и на этом… А можно узнать имя вашего нанимателя? – встрепенулся я, но по выражению глаз Калинты понял, что разговор окончен. – Да, может быть, и в Другой раз…
Тяжелые двери захлопнулись за мной с издевательским скрипом, смеясь над незадачливым сыскарем, которому еще около часа предстояло топать до города. Вот и все, день пропал впустую, он принес мне лишь разочарование и чувство зря потраченных денег и времени. Что ж, начало получается не очень, но могли ведь и собак спустить…
Но мы, горцы, люди упорные, и первые неудачи не выбьют нас из колеи. И на следующий день я решил начать с малого, то бишь выяснить, что ж такое я раздобыл в башне у Аргхаша. Всю эту кучу безделушек я привез с собой и сейчас твердо намеревался, так сказать, отделить зерна от плевел. А вдруг я, сам того не зная, ношу с собой целое состояние? Если оно и в самом деле так, то мне, конечно, предложат это продать по смехотворной цене. И конечно, я, слегка поторговавшись, откажусь!
С раннего утра я отправился в обход по колдунам рангом пониже, благо жили они все рядом – на центральной улице Эштры с самым что ни на есть волшебным названием «Звездная». Тут меня ждало повторное разочарование – при виде ночного горшка, который я первым делом совал им под нос, напыщенные чародеи лишь фыркали, а иные и возмущались таким отношением к их почтенным персонам. Насчет прочего мнения складывались самые разные, но никто, совсем никто не предлагал мне что‑нибудь продать.
Ближе к полудню я подустал, обнаглел и начал рассказывать про удивительные истории моих «чудесных» предметов, которые придумывал тут же, на ходу. Меня внимательно слушали, улыбались и… просили зайти в другой раз. Я решил понять это «правильно» и действительно начал заходить к ним по второму кругу. В третий раз колдуны меня зайти уже не просили – они просто начали посылать меня друг к другу, как «подарок» для конкурента.
Как гласит наша народная поговорка: «Упорство и терпение сломают любое сопротивление». Когда я зашел к некоему Великому Астромагистру в пятый раз за день, да еще и с полным набором рекомендаций от его «доброжелательных коллег», задерганный шарлатан взвыл почище волка, поскольку понял, что оказался крайним. Отказать такому  почтительному клиенту было бы совершенным непотребством, а честно признаться, что он дурит людям головы, означало лишиться источника доходов.
К тому же по моему выражению лица Астромагистр отлично понял, что разница между «крайним» и «козлом отпущения» стремительно сокращается. Несчастный колдун долго думал, как ему выпутаться из этой непростой ситуации, и вдруг на него снизошло озарение. Он вспомнил(!), что в прошлом году слышал от снохи своего брата, что ее сестра, купившая золотое кольцо по необычно дешевой цене, засомневалась, все ли с ним в порядке, и обратилась за советом к какому‑то старику‑фаценцу из пригорода, который умеет смотреть в суть вещей.
Тот кудесник высмотрел в подозрительном кольце черное колдовство и сказал, что того, кто его наденет, ожидает страшная судьба – смерть от воды. Конечно, смех смехом, но кольцо для проверки накрутили на хвост кошке и заперли ее на ночь в доме, где вроде бы и топиться‑то негде. А поутру обнаружилось, что несчастное животное болтается в ведре с помоями, которое кухарка забыла вынести, причем это случилось с ней впервые за двадцать лет.
Да, от судьбы не убежишь, она всегда ждет тебя с золотым кольцом в одной руке и с помойным ведром – в другой. И никогда не знаешь, какую руку она протянет тебе в следующий раз. Поэтому всегда лучше перестраховаться и спросить совета со стороны – может, оно и без толку, но хотя бы будет на кого попенять в случае неудачи.
Мне, настырному, подробно, чуть ли не на пальцах объяснили, как найти этого самого «смотрителя судьбы», но все же я разыскал его обиталище с большим трудом. Я  здесь по ходу дела, конечно, всяких домов навидался, но к этому просто страшно было подойти – ветхая, покосившаяся хибарка заунывно скрипела, покачиваясь на ветру. Того и гляди рассыплется. Первая же ступенька крыльца проломилась под ногой, а дверная скоба так и осталась в моей руке, когда я открыл двери.
– Эй, есть тут кто живой? – заорал я вовнутрь, не решаясь переступить порог. Кто его знает, может, «смотритель судеб» уже давно помер и лежит закостеневшим трупом, сжимая жезл в усохшей руке…
– Заходи, заходи, коли не боишься! – донесся из темноты дребезжащий старческий голос.
Бояться? Да я за последнюю неделю столько натерпелся что меня уж вряд ли чем‑нибудь проймешь. Половицы подо мной подозрительно поскрипывали, когда я, осторожно ступая, шел по коридору. В конце его обнаружилась маленькая комнатушка, забитая всем тем бесполезным хламом, который так обожают копить волшебники, при этом все сверху покрывал толстый слой пыли и паутины.
Хозяином этого чулана, другого слова и не подберешь оказался невысокий, согнутый в три погибели, морщинистый и подслеповатый старичок с квадратными очками‑линзами на носу. Возраст старичок имел такой преклонный, что и сам, наверное, уже запамятовал, сколько ему лет. А одет он был, как и подобает колдуну, в бесформенный балахон, когда‑то имевший радикальный черный окрас и расшитый звездами. Правда, с годами магическая униформа поизносилась и выцвела, приобретя невзрачный серый цвет, характерный для любой старой тряпки, а блестки давным‑давно отпали – на их месте остались лишь темные отметины, перемежающиеся с пятнами от еды и грязи.
О таких людях с уверенностью можно сказать – общество забыло о них, а они, обитая в своем собственном маленьком мире, этого даже и не заметили. Я думаю, старый маг вряд ли сможет вспомнить, когда он в последний раз выходил на улицу, но зато опишет со всеми подробностями свой последний поход по астральным мирам.
– Добрый день, дедуля. Мне необходим… э‑э… ваш совет.
– Да‑да, вы правы. Хоть снаружи и день, а здесь света маловато. Сейчас поправим.
Вот повезло‑то, он к тому же и тугоухий! Или притворяется? Старик тем временем забормотал себе под нос, взмахнул руками и… Я сиганул в другой угол не хуже горного козла, когда обросшая мхом бревенчатая стена у меня за спиной превратилась в стену огня!
– Вы… Ты!.. Ах ты, сморчок‑перестарок! Чтоб тебя колесом скрутило, в хвост и в гриву! Ты что, поджарить меня задумал!!!
– Чего ж вы так скачете? Это всего лишь иллюзия, притом весьма неудачная. Ну, что вам надо‑то?
– Помощь мне нужна, старая тетеря!!!
– Не орите мне в ухо, молодой человек, я еще не глухой, но ваши вопли могут вполне к этому привести!
– Вот так, значит! Но вот это‑то ты должен не то что увидеть и услышать, а даже учуять! – Я звякнул по столу золотой маркой.
Откуда у этой ходячей мумии такая реакция? Я и глазом моргнуть не успел, а старикан уже пробовал монету на зуб, и… честное слово, своими глазами видел, – на запах! Скажите мне, золото пахнет? Вот‑вот, и я о том же…
– Фаценская марка, отчеканена лет десять назад, с большой примесью железа, золото – из Сторсовых шахт, железо – местное болотное, в последнее время монета по рукам ходила недолго – ощущается аура двух или трех человек.
Если ты, старый хитрец, не сочинил это прямо сейчас, цены тебе нет! Тут престарелый маг, вновь направив монету в рот, внезапно зашелся в приступе кашля, судорожно сглотнул и схватился за горло, а потом виновато посмотрел на меня своими подслеповатыми глазенками.
– Ой, п‑проглотил… П‑простите…
Ну что мне с тобой, прохвостом, делать? – не желудок же промывать! Да я и уверен – не глотал ты монету, а в рукаве спрятал. Может, золото тебе уши‑то прочистит да голову просветлит…
– С таким талантом – и в такой дыре! – покосился я на «горящую» стену. Пожалуй, пламя действительно было какое‑то искусственное, ненастоящее, хотя в первый момент Даже почудилось, что на мне загорелась куртка.
– Эх, да кому это надо в наше прагматичное время! Разве что на ярмарке народ развлекать, так возраст уж не тот…
– Ну все‑все, пошутили и забыли. Теперь ближе к делу. Что вы скажете об этом? – Я предъявил на опознание «подозрительный» кинжал, которым в Эсвистранне пытались убить Таниуса.
– Нож слабомагический! (Да неужто? Я‑то думал, топор обыкновенный, не иначе!) Гравировка на клинке сделана данийскими рунами и переводится как «Синее пламя», возможно, это характеризует свойства предмета, но также возможно, что это подпись мастера. Выкован и зачарован он лет эдак сто назад, в годы моей юности такие поделки считались сильным оружием, а сейчас ими режут хлеб и мясо. Да… я люблю мясо, поджаристое, дымящееся, с хрустящей корочкой…
– Будет тебе мясо, будет и корочка – если заработаешь. Что это такое, по вашему разумению? – Я сунул деду под нос приснопамятный ночной горшок и прочитал ту самую абракадабру, что к нему вроде бы имела отношение.
– Это есть медная кастрюля(!), сравнительно недавно изготовленная и использовавшаяся для хранения… м‑м‑м… едкого химического реактива(!!!). Магией тут и не пахнет, однако для вас эта посудина имеет жизненно важное значение. Прозвучавшая фраза похожа на кгхаш – это достаточно редкий язык, на нем говорят малочисленные, ныне вымирающие народы Крайнего Севера: росики, мосики, пёсики. Хотя нет, пёсики – это вроде бы собаки… Я к тому, что в наших краях эти лингвоизыски никто не переведет. Знать, на север вам дорога…
Ну‑с, господин кудесник, порадовали вы меня, да так, что зубы заныли. Я допускаю, что для Аргхаша ночная ваза могла иметь жизненно важное значение – все ж таки неудобно было бы его милости архимагу студеною зимой мочиться из башенного окна. А мне эта «кастрюля» все равно что быку – вымя: молока не добьешься, зато позора не оберешься. Росики, пёсики… бред какой‑то, не отправляться же мне на другой конец мира, чтобы проверить, насколько усохли мозги у старого маразматика!
– Спасибо и на этом, милый дедуля, – с большим трудом нашел я хорошие слова и подавил страстное желание как следует треснуть медным горшком по лбу этому знатоку‑очковтирателю. – Теперь внимательно изучите то, что я нашел в колдовском вертепе, – что здесь к чему и какая мне от всего этого польза?
– Так… так… гм… ерунда… утиль… отстой… а вот это что? Интер‑ресно! Хотя нет, тоже ерунда! Слушайте сюда, молодой человек. Все это – ритуальное барахло для начинающих, вам и Даже мне оно без надобности. Кроме, пожалуй, вот этой штучки. – Старый маг повертел в руках маленький стальной медальон в виде щита с изображением чего‑то наподобие замка с башнями. – Занятная вещица, по‑моему, этот талисман способен притягивать и рассеивать энергетическое воздействие. Повесьте его себе на шею, и никакие вражеские козни вам уже не страшны. Правда, если на вас озлится настоящий маг, эта пластинка ничем не поможет, да… А ну‑ка, ну‑ка, покажите, что это у вас на запястьях? Неразъемные Браслеты! Да еще оба разные, чудно! Как они на вас очутились? Все, молчу, молчу… А вы знаете, что в старину такие вот браслеты надевали друг другу на руку влюбленные, и если их чувства были воистину чисты и прекрасны, обручи чудесным образом срастались и соединяли любящие сердца навсегда. И жили они долго и счастливо и умирали одновременно… Извините, отвлекся. Лишь в наше утилитарное время колдуны научились смыкать их независимо от воли человека и использовать для своих низменных целей, скажем, видеть мир его глазами, слышать его ушами, ощущать его чувствами и даже управлять несчастным, словно куклой на веревочке. Такая пара не разомкнётся, пока оба не снимут свои браслеты, а вот как их снять – никто не знает. Разве что вместе с рукою…
Добрый, милый дедушка, из тебя получился бы отличный сказочник, да только не в ту школу тебя мама отвела… Ладно, вводим в игру козырную карту.
– Теперь забудьте про все, о чем я дотоле вас спрашивал, стряхните паутину со всех уголков сознания и сосредоточьтесь на одном слове, самом главном. Это слово – моя судьба. Это слово – «ЛУСА».
«Смотритель судьбы» нахмурился, посерьезнел, по его лицу было видно, что мозг, годами работавший вполсилы, заработал на полную катушку и начал раскручивать спирали памяти, уходящие вспять на десятилетия. Так продолжалось минут десять, чувствовалось, с каким трудом ему приходится пробивать монолит времени. Наконец он опустил глаза и скорбно вздохнул, пожав плечами:
– Ничего… Я чувствую, оно взаправду важно и где‑то близко. Кажется, вот‑вот ухватишь, но не дается, ускользает. Простите, я больше не могу быть вам полезным – мигрень навалилась… Извините…
Старый маг обхватил голову руками и замер, лицо приобрело страдальческий вид. Фальшивый огонь потух, вокруг сразу стало темно и неуютно. Я вдруг понял: он действительно старался сделать для меня все, что было в его силах. Одинокий всеми забытый старик коротает дни в своем грязном чулане в иные дни даже без корки хлеба, память – это все, что у него осталось, и общение с людьми для него теперь так важно. Я оставил на столе еще марок двадцать – ему надолго хватит. Уходя, я еще раз взглянул на старого мага – превозмогая боль, он улыбнулся мне, а из его глаз текли слезы радости.
Все то, что было поименовано «барахлом», немедленно отправилось в ближайшую канаву. Подведем неутешительные итоги дня: я по‑прежнему далек от разгадки. Уж если сам «смотритель судьбы» расписался в неведении, то куда теперь мне податься в поисках истины? Где бы найти такую библиотеку, в которой есть ответы на все мои вопросы?
Библиотека… Да, это именно то, что мне нужно. То, что не помнят люди, терпеливо хранят рукописи. У меня был еще один шанс, правда, очень уж ненадежный. Мысленно я вновь вернулся к событиям четырнадцатилетней давности. Тогда, во время военного отступления, рядом с госпитальным обозом какое‑то время шла колонна с тяжело груженными телегами, в которых находились имперские архивы. Потом они завязли в хляби и отстали, а в Эштру прибыли уже после заключения мира, бок о бок с войсками данийской Коалиции. Новой власти они не пригодились, имперцев к тому времени уже и след простыл, поэтому архивы так и остались где‑то в городе, никому не нужные. Что‑то с ними теперь сталось – может, сгнили в сырых подвалах, или мыши сгрызли вкусный пергамент? А может, ими зимой печи растапливали? В любом случае я попробую узнать о судьбе архивов у представителей местной власти.
Вроде городок был небольшим, но чиновников в нем расплодилось – ой‑ой… Вначале я предполагал, что за небольшую мзду любой из них просто укажет, где находится объект моих поисков. Ан нет! Во‑первых, каждого второго я попросту не нашел: кто‑то в запое, кто‑то ушел пожрать, да так и не вернулся, кто‑то вообще уехал из города «навестить больную бабушку».
Во‑вторых, каждый из тех чинуш, кого мне все же удалось вьщепить, видел перед собой лишь маленький кусочек своих непосредственных обязанностей, как‑то: ремонт мостовых, стрижка газонов, сушка белья в положенных местах, контроль за кошачьей рождаемостью в городе (да‑да, не смейтесь!) и тому подобное. Наиболее продвинутые догадывались отправить меня в городской циркулярий, прямо‑таки ломившийся от документов, но все они так или иначе относились к муниципальному хозяйству. Один облеченный должностью умник в огромных очках с толстыми линзами, являвшийся ответственным за книготорговлю, ничтоже сумняшеся послал меня в городскую библиотеку, и только спустя два часа рысканья по городу я выяснил, что таковой в Эштре отродясь не было. Только под вечер я приплелся в гостиницу и рухнул в постель без сил, как есть одетый.
Второй день также закончился ничем – уже становилось ясно, что одними своими усилиями мне следствие с места не сдвинуть. Поэтому со следующего утра я привлек к поискам все доступные «трудовые резервы». Задачка разрешилась просто – Таниус вышел в трапезный зал таверны во время завтрака и громогласно заявил, что заплатит сто золотых тому, кто укажет местонахождение пропавшего имперского архива. Какая тут началась суета! Весь присутствующий народ гурьбой сорвался к дверям, яростно расталкивая друг друга локтями и затаптывая упавших конкурентов.
Мы же остались спокойно завтракать и дожидаться результатов. Где‑то часа через три в таверну докатилась обратная волна – взбудораженные люди начали заскакивать с улицы и настойчиво выяснять, не водятся ли здесь «импеськи хорькивы». Ответив отрицанием раз двадцать, наш хозяин не выдержал и двадцать первому, не говоря лишних слов, заехал в репу, после чего на дверях пониже вывески появилась надпись «Арьхивов здеся нету!».
И вновь нас выручил Трейсин. Во время обеда он влетел в зал чумазый и растрепанный, но безмерно радостный и заорал: «Нашел!!!» Остальные архивоискатели, умаявшиеся от бесплодных забегов и зашедшие передохнуть, перекусить, а заодно и узнать о ходе поисков, все как один, громко горестно вздохнули и наградили Трейсина такими испепеляющими взглядами, что, будь они хоть чуточку овеществлены, от счастливчика не осталось бы даже кучки углей.
Трейсин привел нас к маленькому храму в пригороде. Церквушка выглядела совершенно заброшенной: штукатурка со стен обвалилась, каменная кладка поросла мхом, а во дворе сухо шелестел прошлогодний репей высотой в человеческий рост.
– Ты, часом, не ошибся? – с сомнением поглядывая на заросли, произнес Штырь. – Туда, поди, лет сто никто не ходил.
– Мальчишки везде шныряют… – усмехнулся Трейсин. – Несколько местных сорванцов искали там тайники со златом и пошуровали в подвальных захоронах. Сокровищ они, конечно, не сыскали, но внизу они взломали множество окованных кладенцов, и усе они были до верху навалены древними писаниями. Вот я туточки и домыслил: то не что иное, как искомые архивы.
– А ты сам туда ходил? – поинтересовался я.
– Ну‑у… Не ходил, боязно единому‑то, Да ведь и мальчишек там что‑то зело напужало. Они так улепетнули из храма, токмо пятки засверкали.
– Сейчас ты вроде бы не один, так что иди прокладывай дорогу, отрабатывай свою сотню, – напомнил Таниус.
Трейсин, слегка поколебавшись, надвинул шапку на глаза и ломанулся в репейник, оставляя за собой тропинку. Когда мы добрались до портика, наш «первопроходец» уже сидел на поросших мхом ступенях, сплошь облепленный колючками, смотрел на нас с укоризной и даже не пытался очистить одежду.
– Грешно над беднотой глумиться… – пробурчал он при виде наших расплывающихся улыбкой лиц. – Не пойду я дале…
– Ты чего это тут расселся?! А ну‑ка живо полез вовнутрь! Пока до бумаг нас не доведешь, золота не получишь! – возмутились я, Таниус и Штырь в один голос.
Купец в раздумье почесал затылок, но жадность в его сметливом умишке быстро одолела страх. Маленькими шажками Трейсин вошел в арку входа, и мы последовали за ним.
Храм оказался языческим. В стародавние времена в Зеленодолье, равно как и в Фацении, и в других южных странах, властвовал культ природы и ее многочисленных богов и богинь. Наверное, сам по себе этот культ не был плохим, но ко времени появления имперцев на Южной Земле его устои уже были основательно подорваны, причем в большей степени самими же служителями божественного начала. Загребущие и обнаглевшие жрецы безмерно обогащались за счет оболванивания прихожан, соперничали со своими же собратьями за власть и влияние, догматично превозносили свое божество и усердно гадили конкурирующим конфессиям.
Неудивительно, что столь порочная религия зачахла с приходом могучего и нерушимого Единого Храма. А после того, как имперцы разрушили тайные капища и сожгли на кострах последних языческих богоборцев, старая вера и вовсе канула в небытие. Уже во времена молодости моих родителей немногие уцелевшие древние святилища стояли разоренные и в полном запустении.
Нечто подобное наблюдалось и в этом храме. Внутри было тихо и спокойно, как в старом склепе. Солнечные лучи пробивались сквозь многочисленные дыры в крыше и разливались пятнами света на полу, покрытом толстым слоем пыли. Когда‑то стены были расписаны фресками, впрочем, все давным‑давно осыпалось и лежало грудами мусора по углам. Мраморные статуи были повалены и разбиты воинствующими фанатиками, но по нескольким уцелевшим я догадался, что храм был посвящен круглолицей богине Луны – Свет‑лянке, по‑нашему. «Месяц меж бровей блестит, а во лбу звезда горит…» – пришли на память строки из детской книжки. Какая странная у нее прическа – то ли хвосты, то ли косы сзади…
Вход в подвал обнаружился по цепочке свежих следов. Трейсин нерешительно замер у лестницы, но Таниус сунул факел ему в руку, и торговец, громко сопя от волнения, полез вниз. Лестница, минуя взломанные малолетними кладоискателями двери, опускалась в небольшой подвальный зал с колоннами. А вот и то, что мы искали, – прямо у входа громоздилась груда тяжелых ящиков с сорванными крышками. Все бумаги целые, не порченые. Я наугад взял большой том сверху на его заглавной странице было написано: «Переписка по Рантии, 184 год Империи на ЮЗ». Наконец‑то…
– Райен, посмотри направо, – тихо сказал Таниус, стоявший у меня за спиной.
Я поднял глаза, книга выпала из разжавшихся пальцев и ухнула об пол, подняв тучу пыли. В зловещей тишине прямо на меня плыл призрак, вытянув костлявые руки и скрипя зубами. Холодные лапы ужаса сжали мое замершее сердце, ледяная волна прокатилась через все тело и хлестнула в оцепеневший мозг.
Штырь метнул нож, но он пролетел насквозь и ударился о стену сзади призрака, Таниус взмахнул мечом и рассек лишь воздух. Бежать! Увы, ноги отнялись, я сейчас только упасть и смогу. Все ближе и ближе лязгают призрачные клыки…
На расстоянии двух локтей от моей груди руки нежити начали терять форму и расплываться. Призрак заметил это, лишь когда его руки исчезли до локтя. Он дернулся назад, но что‑то его не пускало, затягивало и развоплощало. Через минуту все было кончено – от морочного создания не осталось и следа. Я поначалу даже не сообразил, что же, собственно, произошло, но, отойдя от испуга, почувствовал на груди тепло. Тогда я машинально залез в карман куртки и извлек на свет горячую стальную пластинку – это оказался тот самый талисман‑щит, коему приписывалось поглощать магию. И ведь старый маг оказался прав насчет него… Спутники посмотрели на меня с недоумением, а Трейсин, осторожно вылезший из угла, сказал:
– То был Страж. Местные волхвы‑язычники иногда живьем замуровывали людину и накладывали на его дух наказ –  хранить склепы от разграбления. Вы взяли его имение, затем покойник и разъярился. Звестимо, он безвреден, но напужать может до смерти…
– Ты знал об этом и молчал!
– Не то чтобы ведал, но домысливал, – вяло оправдывался Трейсин. – Так никто же не пострадал…
– Зато ты сейчас пострадаешь! – рявкнул Таниус и скорчил такую страшную рожу, что перепуганный купец отскочил от него на два шага, споткнулся и растянулся в пыли. – В наказание будешь таскать ящики наверх.
Носильщик из Трейсина оказался никудышный, так что поднимать бумаги пришлось всем. Наконец наш «гид» получил свою сотню и быстро смылся, а мы принялись за работу. Из нас троих лишь один я прилежно учил имперский язык и письмо в школьные годы, а Штырь и Таниус едва‑едва могли прочесть заголовки на книгах, потому они занимались сортировкой. Экономические и торговые отчеты сразу откладывались в сторону – в них вряд ли содержалась нужная мне информация. Зато редкие исторические хроники прочитывались от корки до корки.
Так проходили дни. Мы ходили в храм как на работу, прямо с утра, и заканчивали ночью, когда читать уже было невозможно. Перед моими глазами мелькали судьбы людей и народов, великие правители и полководцы, мудрые решения и безумные прожекты, славные победы и горестные поражения,
Империя. Это понятие не означает принадлежность к народу, государству или религии – это определение, отличающее тех, кто родился за океаном, на далеком северном континенте. Они такие же люди, как и мы, но что‑то в них есть особенное – это не объяснить словами. Короче говоря, они не такие, как мы. И вроде бы мы знаем о них много, но на самом деле не знаем ничего. Имперцы оставили глубокий след на Южной Земле – по сути, они изменили ее до неузнаваемости, переделав складывавшиеся столетиями местные народные устои под свои великие идеи. Они пришли с заката и, когда пришел срок, вновь ушли на закат. Зачем? Почему? На эти вопросы никто не даст ответа. Двести лет как один миг…
На пятый день копания в архивах я все же нашел искомое слово. «Лусар» – так назывался замок в прибрежных горах Хиггии, в четырех днях пути от Эштры. Вообще‑то замок был достаточно известным благодаря огромному мосту, только на фаценском и зеленодольском языках он именовался как Паур – Высокая Энергия и Высшая Сила. Между прочим, по‑имперски «Лусар» означает то же самое, как Же я раньше не додумался сопоставить названия! В имперских хрониках о нем упоминалось вскользь, четко была обозначена лишь дата завершения строительства – двадцать лет назад. Для каких целей был возведен замок, кто там жил, платил ли он налоги? – ответы на эти вопросы я так и не нашел перерыв все оставшиеся документы.
Я вновь вспомнил финал войны, когда часть разбитых имперских войск отступила в Лусар. Уже после заключения мира данийцы осадили замок, но взять его не смогли и разрушили один из пролетов моста, чтобы противник не смог ударить им в тыл. Впрочем, в Лусаре была небольшая пристань со стороны моря, поэтому осажденные могли покинуть цитадель и уйти вместе с остальными имперцами в бесконечную океанскую даль.
Тогда победители боялись, что разбитый враг вернется с новыми силами, и готовились к возобновлению войны. Данийские отряды рейдеров выискивали сочувствующих Империи и жестоко казнили их, подчас истребляя целые деревни. В тревожном ожидании прошел год, другой, третий, однако имперцы так и не вернулись. Что произошло на их родине? – поныне не знает никто. За четырнадцать лет ни один корабль не пришел с запада. Но до сих пор данийцы, нынешние хозяева Южной Земли, вздрагивают при слове «Империя», и их набитая в боях рука тянется к мечу.
В общем, дальнейший мой путь ясен. Здесь мне делать уже нечего – имперский архив я изучил почти целиком, остался лишь толстенный фолиант с названием «Имперская история Южной Земли». Его я возьму с собой – будет что почитать вечерком у костра.
Путь до Лусара составлял около четырех дней – так уверял Трейсин, который, несмотря на все происшествия, по‑прежнему горел желанием быть нашим проводником. Хитроватый купец уверял, что исколесил все дороги Зеленодолья и знает на них каждую кочку и каждую ямку. Конечно, я чувствовал, что господин Гумо – мужичок совсем не такой простой, каким хочет казаться. Но с другой стороны, торговцы – они все такие, себе на уме, только и думают, как бы выгадать и кого бы облапошить. Да и за такие деньги, что мы платим Трейсину, никакой проводник дальше околицы нас не проводит.
Поэтому я согласился, Таниус и Штырь промолчали, и на следующее утро, когда мы покидали Эштру, Трейсин вновь доился в наши сплоченные ряды. Поначалу я определил его на должность собирателя хвороста и дежурного кашевара, но очень скоро осознал свою ошибку. В первый же вечер мы кривились от пересоленной похлебки, потому что наш кухарь приготовил ее по своему испорченному зеленодольскому вкусу, а в ту же ночь тряслись от холода, так как Трейсин из‑за своей скрюченной лапки мог таскать ветки только по одной штуке зараз.
В связи с этим я предпринял должные меры: уже на следующее утро бездарный торговец был полностью отстранен от хозяйственной деятельности с единственным требованием – засунуть свою медвежью услужливость так далеко, сколько это возможно. Впрочем, завязать рот неугомонному болтуну я был не в состоянии, поэтому за время пути мы узнали столько «интересного», что рассказанного Трейсином с лихвой хватило бы на целую книгу. Правда, использовать эту книгу стоило отнюдь не по ее прямому назначению.
Вот так мы и путешествовали. Версты тянулись за верстами, черные преющие поля перемежались редкими рощами и ухоженными садами – плодородная зеленодольская земля давала хорошие урожаи для тех, кто умеет и любит трудиться.
Но мало собрать урожай – его надо еще сохранить от любителей легкой наживы, коих в местных краях водилось предостаточно. Поэтому встречавшиеся по пути поселения разительно отличались от наших привольных горских деревень – здешние посады были окружены рвами и частоколами, над которыми торчали гнезда смотровых вышек. Местные сторожа с подозрением смотрели на нас, прикидывая, не пришли ли мы с дурными намерениями. А вообще‑то нас просто не пускали внутрь – дескать, всяким проходимцам у них делать нечего. Даже ворота крупного города Ювенлифа днем оказались наглухо запертыми. Все чего‑то ждали, что‑то Недоговаривали, какое‑то напряжение прямо‑таки витало в воздухе. Так нам и пришлось заночевать в чистом поле, потом еще раз и еще.
Лишь на четвертую ночь, когда горизонт на севере вздыбился горным хребтом, нас все‑таки пустили в село. Здесь, в предгорьях, в основном жили беженцы с востока, народ попроще и подобрее, но тоже бывшие настороже – опасались бандитских соглядатаев и сборщиков податей.
Насколько помнится, разобранный мост Лусара никто не чинил. Поэтому вечером, перед тем как отправиться в горы, мы зашли в сельскую скобяную лавку и запаслись прочными веревками и крючьями. Любопытные поселяне не преминули выяснить, кто мы такие и куда направляемся, но, едва услышав про Лусар, они в изумлении крутили пальцем у виска. Я попытался узнать, в чем же причина такого странного поведения местных жителей, но наткнулся на всеобщее умолчание и был вынужден обратиться за разъяснениями к Трейсину, заранее приготовившись выслушать его словесный водопад.
Словоохотливый торговец охотно поведал мне все, что знал, и даже то, что не знал, но предполагал. Оказалось, две с половиной сотни лет назад в эти самые горы упала звезда с небес. Впоследствии звезда была названа Горевестницей, потому что после ее падения на благодатный зеленодольский край разом обрушились все мыслимые и немыслимые несчастья: засуха, пожары, нашествия саранчи, неурожай, голод, братоубийственные войны и неведомые доселе болезни, выкашивающие целые деревни.
Многие храбрецы отправлялись в горы, чтобы искоренить источник зла, но никто из них не вернулся назад. И это продолжалось годами, пока отчаявшиеся жрецы, пытаясь снискать божественную милость, не начали приносить в жертву людей. Только тогда все затихло, и жизнь в Зеленодолье мало‑помалу вернулась в привычную мирскую колею.
Таким образом, языческая вера восторжествовала. Естественно, это не пришлось по нраву имперским миссионерам, которые попутно с установлением владычества Единого Храма ревностно искореняли все языческое. Про звезду Горевестницу было приказано забыть, а пересказывать эту легенду запрещалось под страхом отлучения от церкви. Однако сами имперцы про звезду не забыли – на том месте, куда она упала, они построили неприступный замок. Несколько лет подряд
Там творилось что‑то странное – по ночам со стороны замка доносились зловещие звуки, а небо над горами озарялось отсветами багровых вспышек. Когда имперцев вышибли с Южной Земли, Лусар опустел и затих, но поселяне до сих пор даже глядеть в ту сторону избегают. Более того, каждого человека, пришедшего с той стороны, местные жители называют горевестником, и отношение к нему не очень любезное – еще хорошо, если камнями не побьют.
Что же это за звезда такая, что приносит несчастья? Причем не только для обитателей Зеленых Долин. Я нашел любопытное совпадение – в Фацении, да и в других южных странах, череда катастроф происходила примерно в те же годы, что и в Зеленодолье. В редких летописях, относящихся к этому смутному времени, было написано, что люди погрязли в грехе, и за это миру уготована страшная кара – червь Безумие будет точить его кости, пока все грешники не покаются… или не перемрут.
Между прочим, нечто похожее с нашим миром происходит и сейчас – словно какое‑то безумие исподволь проникает в людей, источая их души и толкая на злодейство. Что является этому причиной? Может быть, ответ на этот вопрос я найду там, в Лусаре. Что касается слухов о происходивших в замке странностях… Слухи есть слухи, и не более того. А для того, чтобы сделать правильные выводы, надо увидеть все собственными глазами.
Рано утром, когда в рассветном небе догорали редкие звездочки, а все деревенские обитатели вплоть до неугомонных собак еще видели третий сон, мы вышли в поход на Лусар. Сам замок скрывался за скалами и не был виден снизу, но длинный мост, ведущий к нему, просматривался отовсюду. С дороги он казался маленьким, почти игрушечным каскадом арок, каким‑то чудом прилепившимся к горе, но к полудню, когда мы доехали до гор, я начал сомневаться, а люди ли построили это колоссальное сооружение? Отвесные скалы взлетали в небеса с одной стороны моста и обрывались, в бездну с другой. Огромные пролеты зависли над пропастью, а некоторые опоры достигали такой высоты, что, казалось, вступали в противоречие с естественными законами природы.
Последний пролет моста был разрушен. Если снизу это выглядело небольшим проломом, то в ближайшем рассмотрении оказалось, что пройти по воздуху нам предстояло два десятка шагов. Я решился поглядеть вниз с парапета и тут же пожалел о своей решительности – пропасть неотвратимо потянула в свои объятия, мост под ногами куда‑то поехал, дыхание перехватило, и холодный пот заструился по спине. Я стек по стеночке на мостовую и сел, еле дыша.
– Э‑э‑э, Райен, не скалолаз ты, не скалолаз… – задумчиво промолвил Штырь, глядя вдаль. – А кому‑то придется туда…
А как? Летать пока что никто не научился. Бревно перекинуть – так нет его, да и где его возьмешь в горах, такой‑то длины? Крюку на той стороне зацепиться не за что – камни моста настолько плотно подогнаны, что лезвие ножа не пройдет. Может, закинуть Штыря на опору, потом он взберется наверх не хуже обезьянки…
– Господин сыскарь, вы когда‑нибудь пробовали карабкаться по отвесной стене? – взвился малек, поскольку я неожиданно для себя начал рассуждать вслух. – Вот то‑то же! Ногтями, что ли, за камни цепляться? Так я ж вам не ящурка!
– А ты крюк закинь на парапет – и вперед! – огрызнулся я, уже потом сообразив, что подал ценную идею.
Мои «хранители» все поняли с ходу. Таниус встал на край пролома, обвязавшись веревкой, на другом ее конце Штырь, держа «кошку» в руках, залез на ограждение и нырнул в пропасть. Пролетев по дуге, он зацепился за опору, но сразу же сорвался и полетел назад. Вторым махом он уже не доставал до цели локтей двадцать, поэтому Таниус без видимых усилий вытащил его обратно.
– Там вообще не за что схватиться! – отдышавшись, выпалил Штырь. – Ни единой щелочки, никакого выступа, и еще веревка назад тянет. Придется кидать крюк прямо на лету.
Попытка номер два. Теперь малек не примерялся к опоре, а на лету раскручивал свое орудие. «Кошка» взлетела вверх и упала с той стороны парапета, но в это время натянувшаяся веревка неотвратимо потащила Штыря назад, и крюк нехотя соскользнул вслед за ним.
– Как только я буду на подлете – отпускай веревку, и тогда я повисну под мостом, – сказал Штырь, скручивая свой канат.
– Как знаешь… – ответил Таниус. – Но если ты промахнешься, то прилетишь прямо на те камни, что внизу. Так что постарайся, от тебя сейчас зависит все.
– Да чего там, и не такие высоты брали, – вяло усмехнулся Штырь, а я понял – сейчас он готовился явить наружу все свое умение и расчет.
Попытка номер три. Штырь устремился по дуге к опоре, а его верная «кошка» – к парапету. Таниус резко отпустил свой конец, и Штырь понесся прямо на скалу, выставившую каменные грани, словно лезвия гигантских топоров. Есть! Крюк зацепился за парапет, но теперь поехал в другую сторону, выбивая крошку из каменных блоков. Падая на камни, Штырь поджал ноги, и это его спасло – гранитные клыки лишь шаркнули по его подошвам, оторвав каблук. В этот момент крюк застопорился, канат натянулся и зазвенел, как струна, выдергивая Штыря из оскаленной пасти гор.
На этот раз все получилось удачно, Штырь забил несколько костылей на той стороне, Таниус – на этой. И тут у меня задрожали колени – я понял, что сейчас мне предстоит лезть по веревке над пропастью.
– Думаю, не стоит бояться, – сказал Таниус, наблюдая мой совсем не геройский вид. – Я буду страховать тебя еще одной веревкой, так что при небольшом желании ты туда не упадешь.
Тебе‑то что! – не ты же страдаешь высотобоязнью. Странно, в детстве я запросто карабкался по горным кручам и перескакивал через расселины. А сейчас труса праздную – а еще горец, понимаешь!
Я обругал себя последними словами и решительно полез через провал, стараясь не глядеть вниз. Какое небо голубое! И облачка вверху ползут, как черепашки. То есть как души черепашек, разбившихся всмятку при падении с ба‑альшой высоты. Ой, что‑то я не о том…
Запредельный, высокий звук резанул по ушам, а в глаза Ударил ослепительный свет. От такой неожиданности руки сами собой выпустили канат, и я повис над пропастью, зацелившись ногой за веревку. А вокруг все звенело и завывало световые пятна метались во все стороны, как косяк испуганных рыбешек. Того и гляди тут все взорвется.
И откуда только силы взялись? Я, цепляясь за свою же одежду, добрался до веревки и с бешеной скоростью пополз на тот край. Минуты не прошло, а я уже сидел там, на мостовой, и пытался определить, что же произошло. А было вот что: на скале, прямо над проломом, дико визжал и исторгал лучи во все стороны предмет неопределенной формы.
В принципе я понял, что это такое, хоть и самому до сих пор встречать не доводилось. Это была сигнальная мина – устройство в общем‑то безобидное, но своим истошным воем поднимет и мертвого. Уверен, что ее видно и слышно даже из деревни, которую мы покинули утром. Такие мины ставились редко и только на крайне ответственных участках, так как ее основу – призрачную нить – мог создать лишь достаточно опытный маг. Видимо, ее я и зацепил, когда лез над пропастью. Когда данийцы отступали от Лусара, то поставили здесь эту мину на случай, если бы имперцы попытались навести переход через пролом и напасть с тыла. Или же ее поставили осажденные для предотвращения внезапного нападения. Или эта мина ставилась кем‑то еще. Возможно, даже против нас… В любом случае все загадки должны разрешиться там, за поворотом, в Лусаре. Как ни странно, но до сих пор мы не знали, что и кто нас там ждет. По моим предположениям, сейчас в замке должны обитать только крысы. Хуже будет, если ворота окажутся заперты, что делать в таком случае – неясно. Трейсина мы оставили смотреть за лошадьми, да он и не выказал никакого желания идти в замок, а Таниус переправился на этот край, прихватив большую связку факелов и оружие. С арбалетами наперевес мы осторожно стали подниматься по дороге.
Вот и поворот. Как я уже говорил, замок не был виден из долины, но отсюда его вид впечатлял. Неудивительно, что данийцы не смогли взять Лусар, несмотря на всю их магию: здесь она была бессильна. Фактически перед нами были только тяжелые стальные ворота в монолитной скале, лишь высоко вверху начиналась каменная кладка. Оттуда на нас глядели черными провалами десятки бойниц, и от такого взгляда невольно становилось не по себе.
Ни единого звука, никакого движения наверху, только ветер тоскливо воет в скалах. Стало ясно, что люди давно ушли отсюда – мусорная пыль толстым ковром устилала привратную площадку. Тут же был снят вопрос о неприступности – створка ворот была слегка приоткрыта, нас как бы приглашали внутрь.
– У‑у, этот замочек кто‑то взломал! – воскликнул Штырь, подбирая с земли кусок затворной шестерни. – Причем изнутри, снаружи‑то никак не подступиться, вон какая толщина – на локоть сплошной стали.
– Стало быть, мародеры пришли с другой стороны – с берега. Здесь‑то вообще, кроме нас, в последние полтора десятка лет никто не проходил. Только зачем эту махину вообще открывали? К чему такие усилия? – спросил Таниус, осматривая ворота снаружи.
– Ни к чему, это точно! Зато изнутри эта дверь очень похожа на большой сейф – вот и ответ, – воскликнул зашедший внутрь Штырь, изображая из себя матерого медвежатника. – Ничего ценного мы здесь, конечно, не обнаружим, но ведь мы вроде бы и не это ищем? – Он вопросительно уставился на меня.
Как будто я знаю, что мы ищем! Вопрос стоит иначе – что я вообще здесь делаю?
– Господа авантюристы, смотреть в оба глаза, факелов не жалеть, обо всем интересном докладывать мне! – распорядился я, на мгновение почувствовав себя командиром.
Мы осторожно продвигались по широкому коридору в глубь замка. Все попадавшиеся по пути двери хранили следы давнего взлома, а пыли внутри было еще больше, чем снаружи. Комнаты вдоль коридора использовались когда‑то для казарм, оружейных складов, тренировочных залов и трапезных – здесь мы ничего не нашли, кроме сгнившего тряпья и трухлявой мебели. Несколько лестниц уходили вверх – их мы пока пропустили. Неосмотренным остался и самый большой чертог – замковая кафедральная церковь.
Повернув налево, коридор кончился такой же стальной дверью, тоже приоткрытой, только здесь замок был целым Очевидно, снаружи ворота нельзя было закрыть, и имперцу уходя, просто притворили их.
– Валиен, тебе как бывшему солдату не кажется странным, что в военном замке не хватает самого важного – продовольственных складов? – спросил Таниус, когда мы повернули назад.
И правда, мы не нашли ни одного. Вот почему здесь нет ни одной крысы – они давно ушли отсюда, спасаясь от голодной смерти. И по той же причине имперские солдаты бросили эту неприступную цитадель. Значит, Лусар изначально не был предназначен не только для военных целей, но и вообще для жилья. Тогда для чего же, что охраняют эти высокие башни и неприступные врата?
Теперь нам предстояло обыскать надстройки, а также найти тайные двери, если таковые здесь есть, благо у нас имеется опытный специалист по этому делу. Впрочем, посмотрев на крутые винтовые лестницы, стремившиеся вверх сквозь скалу, я вспомнил про другую такую же – в чародейской обители покойного Аргхаша. И какого беса мне туда карабкаться? Там наверняка ничего нет, кроме боевых площадок и дозорных башен.
Гораздо больше сведений обещал дать церковный чертог. В отличие от прочих помещений замка, напоминавших скорее тюремные камеры, этот зал был отделан и обставлен в лучших имперских традициях. Стены были завешены тяжелыми бордовыми портьерами, пол украшен цветной мозаикой, а потолок – изящной глазурованной росписью. Но в первую очередь в глаза бросался золотой блеск: подсвечники вдоль стен, треноги для благовоний, витые узоры на рядах колонн и в особенности алтарь – все отливало позолотой. Девять узких стрельчатых окон прорезали стену над алтарем, каждое утро сквозь них светило восходящее солнце. Отражаясь в зеркалах противоположной стены, играя бликами на золоте, оно наполняло чертог ослепительным сиянием, чтобы восторженные прихожане могли воочию лицезреть мощь и красоту Света.
А в День Света, когда солнце стояло в зените, сквозь маленькое окно в крыше на алтарь опускался световой столб. Считалось, что этот свет излечивает как духовные, так и телесные травмы; ежегодно в священный день из храмов в Эйсе выбегали счастливчики с радостными криками: «Я снова могу ходить!», «Я опять вижу!», «Ко мне вернулся рассудок!», «Я воскрес!!!» и тому подобное. Я как‑то подпоил одного такого «воскресшего», так он мне и сболтнул «под большим секретом», что ему некто накануне дал монетку и пообещал еще две, если облагодетельствованный Небесами доходяга будет орать на всех перекрестках о своем удивительном спасении. Да, таковы люди. Если они хотят поверить в чудо, то они будут верить в него, несмотря ни на что…
Полтора десятка лет забвения мало отразились на состоянии храма Лусара. Повсеместной паутины здесь почему‑то не было, только все та же пыль на полу и портьерах, и еще позолота местами облупилась, и штукатурка с потолка отпала. А так – хоть сейчас службу проводи.
В портике зала, за занавесями, размещалось несколько служебных помещений. Штырь немедленно взялся исследовать их на наличие секретных ниш и дверей, Таниус стал обшаривать сами комнатки, а я направился к алтарю. Круглое возвышение являлось истинным произведением искусства – на нем были изображены коленопреклоненные мужчины и женщины, распустившиеся цветы, имперские руны и распятие  Лотоса в солнечном околе – символ счастья, мудрости и духовной гармонии. И все это – из самого настоящего золота! Странно, что его не забрали с собой имперцы, тем более странно, что обошли вниманием взломщики. Значит, они тоже искали что‑то другое.
Снаружи начало темнеть. Нам пора было возвращаться, но мне почему‑то не хотелось уходить отсюда. Что‑то здесь было такое, что мне нужно, необходимо. Тем более что Штырь наконец‑то отыскал потайную дверцу. Решено, завтра с утра мы отправимся осматривать подвалы храма, а сейчас – назад, на ту сторону моста. Думаю, никто из нас не пожелает остаться на ночь в пустом и мрачном замке.
Повторный перелаз через провал прошел гладко. Трейсин, полдня просидевший в одиночестве, весь извелся и издергался – то ли за нас волновался, то ли за себя боялся, а может, то и другое сразу. Но все же лагерь он развернул и ужин сварил, правда, пересолив его в лучших традициях зеленодольской кухни и к тому же съев чуть ли не половину по причине нервности.
В дикой и пустынной местности, нашпигованной разбойниками, как сдоба – изюмом, спать без ночного сторожа – совершеннейшее безрассудство. В этот раз мое дежурство было вторым, потому я и не особенно старался заснуть, слушая рваную и тоскливую песню ветра. Сигналка время от времени издавала глухие дребезжащие звуки – лишь к утру она сдохла окончательно.
Вновь и вновь мои мысли перескакивали через пропасть и устремлялись к Лусару. Что же я там упустил из внимания, в каком месте и почему? Терзаясь догадками и сомнениями, в полудреме я слышал, как у потрескивающего костра Штырь с кем‑то разговаривает. Сам с собою, что ли? А может, ему просто скучно – решил выговориться воображаемому собеседнику? Я долго слушал его бормотание, но ничего не понял, а вставать не хотелось. Потом, когда малек пришел меня будить, в его руках оказался тот самый узорчатый сундучок, содержимое которого так и оставалось тайной для всех нас. Странно, неужто он с колдовским серебром решил словцом перемолвиться? А может, там у него живой гомункулус сидит и советы ценные дает взамен на кормежку теплой кровью? А может… Нет, хватит голову глупостями забивать, так можно что угодно напридумывать. Истина же, судя по моему немалому сыскному опыту, чаще всего бывает самой банальной и житейской. Так что лучше всего просто дождаться, пока Штырь утратит бдительность, и тогда я увижу все собственными глазами.
Свои два часа я просидел как на иголках. Тени от костра колыхались на камнях за моей спиной, и мне то и дело казалось, что, как только я отвожу взгляд, они начинают медленно подкрадываться. Время от времени возникало ощущение, что из темноты обрыва ко мне тянутся извивающиеся темные руки. Потом почудилось, что в стороне замка то ли кто‑то плачет, то ли стонет, но я убедил себя, что это ветер сквозит в башенных бойницах. На минуту я прикрыл уставшие, смыкающиеся глаза, а когда их открыл, услышав какое‑то непонятное шуршание, то вздрогнул всем телом – с неба прямо на меня стремительно падала огромная черная птица.
Реакция меня не подвела – я резко отмахнулся левой рукой, тут же кувыркнулся в расщелину между камнями и потом осторожно выглянул оттуда, уже держа нож наготове. На площадке не было не только ужасного монстра, которого я успел себе вообразить, – там не было вообще ничего!
Дремоту как рукой сняло. Посидев еще несколько минут, краем глаза я уловил новое движение тени на скале, а потом и выяснил его причину. Это оказалась всего лишь крупная ночная бабочка, невесть как оказавшаяся в горах и прилетевшая на свет моего костра. Но ее тень, падавшая на скалу, сделала бы честь и горному орлу.
Похоже, нервы сдают. Этак через месяц‑другой я буду и от собственной тени шарахаться. Хорошо еще, что не видел никто, а то бы эти зубоскалы своими насмешками да подколами мне не меньше недели досаждали: «А вы знаете, наш знаменитый расследователь испугался мотылька!» – «Нет, не может того быть, у него же такая волевая внешность». – «У мотылька‑то? Да, вы правы, он одним своим видом внушает совершенный ужас».
Виновник происшествия, полетав туда‑сюда, вдруг сел мне прямо на колено. Я внимательно разглядел одинокого ночного странника, и мне стало немножко не по себе. На моей ноге сидела, поводя короткими толстыми усиками, бабочка Мертвая Голова – она так зовется из‑за того, что белое пятно на ее спинке сильно походит на человеческий череп. Конечно, я не суеверен, но мир, в котором я родился и вырос, переполнен предрассудками в той же степени, как у лентяя – помойное ведро отходами. В частности, одна из таких дремучих страшилок гласит: Мертвая Голова – вестник смерти, а тот, на кого она сядет, – не жилец на этом свете…
Глупости все это. Я согнал невольного нарушителя моего душевного спокойствия и разбудил Таниуса – моя смена кончилась.
Мне редко снятся сны. Но один повторяется раз от разу, с давних времен отступления на Эштру. Черная грязная дорога пронзает бескрайнюю сумеречную равнину, исчезая за горизонтом там, где еще виднеется алый отсвет заката. По дороге едут сотни повозок и фургонов, бредут десятки тысяч людей. И я иду среди них. Время от времени кто‑то падает, и бесстрастная молчаливая толпа затаптывает его в грязь. Мои ноги устали и подкашиваются, но останавливаться нельзя – надо идти туда, где еще светло.
В этот раз я иду рядом с госпитальной телегой, переполненной ранеными и больными. Странное дело, никто из них даже не шевелится, у меня возникает ощущение, что они все давно умерли. А зачем везти покойников, когда есть живые? Этот вопрос я задаю вознице и не получаю ответа. Может быть, и он мертв? Но когда я подхожу к нему и толкаю под локоть, человек в черной сутане поворачивается ко мне, и страх впивается ледяными когтями в мою душу – из темноты капюшона на меня глядит белая волчья морда с черными глазницами‑провалами.
«Ты никогда не догонишь закат. Это – бессмысленно, – не разевая пасти, говорит мертвый волк, а его слова словно возникают в моей голове. – Рано или поздно ты устанешь, остановишься, упадешь. И тогда ты станешь дорожной грязью. Я предлагаю тебе то, до чего не додумался никто из них. Повернись туда, посмотри. – Он кивает назад, на восток, где сгущается непроглядный мрак. – За тобой следует вечность. Сделай один только шаг навстречу ей, и ты не пожалеешь». Я смотрю в темноту, но это не просто темнота. Там вообще ничего  нет. Это – Бездна, она поглощает все и вся. Она тянется ко мне, и я в ужасе понимаю, что проваливаюсь в нее…
«Нет!» – Я решительно отвожу взгляд из бездонной пропасти.
«Как знаешь… – разочарованно произносит волк и отворачивается. – Если передумаешь – позови. Я всегда рядом».
Я проснулся со скверным настроением, зато появилось чувство, что меня не зря пытаются повернуть назад именно сейчас. Возможно, я что‑то забыл там, в Лусаре. Лохматый шар Огненного Ока уже выполз из‑за горы и издевательски щурился, как бы говоря: «Ничегошеньки ты там не найдешь, стоит ли время зря тратить?»
Стоит. Мы идем туда прямо сейчас. Трейсин, стоявший последнюю смену, ухмыльнулся и жалостливо посмотрел на меня так, как смотрят на душевнобольного. Что ж, может быть, ты и прав… Я растолкал мирно похрапывавшую парочку. Они тоже были сильно озадачены, но, сладко позевывая, покорно поплелись за мной.
С прошедшего дня в Лусаре ничего не изменилось – до чего ж серое и тоскливое место, как здесь вообще кто‑либо мог жить? Теперь – в храм и в тайный ход. Пока Штырь и Таниус возились с хитроумным замком, я бродил по огромному пустому залу, вновь и вновь пытаясь вспомнить то важное, что я мог видеть здесь вчера.
И в это время взошло истинное  солнце. Первые лучи, разрывая полумрак, ворвались в окна, ударили в зеркала, и весь храм озарился множеством световых волн. Солнечные лучи отразились и сошлись в одной точке – там, где был золотой постамент. И в мимолетное мгновение, промелькнувшее перед тем, как глаза сами собой закрылись от ослепительного сияния, в средоточии света над алтарем я увидел Ее.
Я полностью прозрел лишь через минуту, в глазах до сих пор мерцали разноцветные круги и странный силуэт. Над алтарем, конечно, уже ничего не было, солнечные лучи посредством зеркал освещали каждый уголок огромного зала, внутри стало светло, как в ясный полдень. Что это было – знак свыше, или же просто почудилось? Осознать увиденное я не успел, но где‑то там, в глубинах подсознания, этот отпечаток останется навсегда.
В приделе жалобно заскрипела побежденная дверь – мои помощники одолели и этот барьер. Узкий коридор в форме стрельчатой арки, изгибаясь, плавно уходил вправо и под уклон, теряясь в темноте. Запалив факелы, осторожно, шаг за шагом, мы спускались вниз, опасаясь возможных ловушек. А они были. Под потолком изредка попадались разряженные самострелы, их стрелы валялись тут же, на полу. Затем стали попадаться захлопнувшиеся капканы, лезвия угрожающих размеров, замершие в последнем взмахе. Видимо, неведомые взломщики прошли и здесь. Не везде удачно – начали встречаться капли крови.
Потом на полу обнаружилось большое бурое пятно – идущий впереди уклонился от огромного топора, глубоко врубившегося в камень, но эта ловушка была двойной, и воришку зацепило шипастым стержнем. Рана оказалась смертельной – впереди виднелся его сморщенный трупик. Но он был далеко не один, на засохшей кровавой луже остались следы множества подкованных сапог и четкий отпечаток… колес? Может, они стенобитное орудие с собой тащили?
Осмотр тела ничего не дал – его бывшие подельники, заметая следы, не только сняли все вплоть до нижнего белья, а еще и изуродовали лицо до неузнаваемости. Но! Торопливость в воровском деле – плохой попутчик. Тело покойника тоже может о многом рассказать. Я долго и внимательно осматривал кожу, совершенно высохшую и напоминавшую пергамент. Есть! Сей контингент обожает делать татуировки, часто обозначающие принадлежность к тому или иному бандитскому клану. У этого на подмышке была наколота кобра, изогнувшаяся буквой «С» и обвивающая могильный камень. Картинка была достаточно распространена в воровском мире Эйса, ее следовало толковать так: «Верен Синдикату до гроба». Стало быть, это наши урки вломились в Лусар! Оу, да я горжусь вами, братки, – наш пострел везде поспел! Штырь недоуменно пожал плечами в ответ на мой вопросительный взгляд. Что, малек, оказался не в курсе дел? Ну не смущайся ты так, когда длинные руки Синдиката вскрывали этот ларчик, ты еще под стол пешком ходил,
Через несколько десятков шагов коридор преграждала толстая цельнометаллическая дверь. По моим расчетам, мы сделали круг и стояли теперь примерно там же, где вошли, только уровнем ниже. Эта дверь была распахнута настежь, за ней коридор продолжался. Сразу за дверью закончил свой путь еще один взломщик – этот спекся до костей. Второй виток был оборудован магическими ловушками.
Штырь оторвал череп у трупа и катнул его по полу. Ничего не произошло – искатели приключений прошли и здесь, и определенно у них были опытные колдуны, так как все ловушки были разряжены. Я опасался, что от газовых и ядовитых ловушек осталась смертоносная пыль, но то ли их здесь совсем не было, то ли они были обезврежены чисто. Ведь взорвись тогда хотя бы одна – все взломщики разом нашли бы тут свой конец.
И все же коридор взял очередную жертву – у мага дрогнула рука, и от сапера‑неудачника остались лишь оплавившиеся золотые зубы да пара обгоревших сапог. Опять же мне есть на что взглянуть. Судя по уцелевшим подошвам, сапоги сработаны в данийской земле: на подковках стояло клеймо мастера – буква «Р» в обрамлении виноградной лозы, являвшейся гербом города Данидана. К чему бы мне это? Привычка, знаете ли, – примечаю всякие бесполезные мелочи, а потом от них голова пухнет…
Второй виток заканчивался точно такой же литой дверью, что и уровнем выше, но ее взломщики уже не смогли отпереть и попросту взорвали – с нашей стороны шагов на двадцать пол был покрыт густой пылью и усыпан каменными осколками. Однако дальше не вел ни один след, кроме загадочной тележки.
Третий виток разительно отличался от двух предыдущих – его стены были гладкими, ребристыми, а материал, из которого они были сделаны, напоминал кость и был настолько твердым, что лезвие ножа не оставляло на нем ни малейшей царапины. Ловушек здесь не было, зато появилось новшество – стрельчатые ниши по бокам коридора. Чаще там был тупик, иногда – небольшая замкнутая комнатка. Сначала мы их внимательно осматривали, потом просто заходили, чтобы убедиться, что там пусто.
– Мне кажется, будто мы находимся внутри огромного окаменевшего червя, а комнаты – это его желудки, – произнес Таниус, торопливо выходя из очередного закутка. – Когда я был внутри, у меня вдруг возникло такое чувство, что если я сейчас же не выйду, то останусь там навсегда… Райен Оглянись назад.
– Что?
– Та комната исчезла.
– Не может быть. Ты точно сейчас отсюда выходил?
– Наверное. Я не запомнил.
– Может быть, тебе это просто показалось? Вон их тут сколько, и все одинаковые. Но ты прав, нам лучше внутрь не заходить. Сдается мне, мы сейчас как раз находимся внутри того, что некогда упало в эти горы с неба.
– Звезда Горевестница? Источник безумия?
– Этого я не могу сказать. Но в одном я уверен точно – если мы еще походим тут часок, то точно обезумеем, – тихо произнес я, считая ниши и искренне удивляясь тому, что мне никак не удается досчитать хотя бы до пяти. – Пойдем‑ка отсюда, пока у нас мозги набекрень не съехали. Штырь, пошли… Штырь, ты где? А где же он? Только что тут рядом стоял… Таниус, ты не знаешь, куда наш малой делся? И я не знаю. А почему я не знаю? – этого я не знаю тоже. Ой, кажется, я начинаю сходить с ума.
Но в это время в тишине ребристого коридора раздался окрик Штыря. Выяснилось, что малек всего лишь ушел немного вперед и обнаружил странную композицию – в одной из ниш сиротливо стояла, уткнувшись в стенку, инвалидная коляска. На сиденье в кучке бумажной трухи лежал хрустальный шар, у стены валялся черный плащ, а из  стены торчал витой посох с крупным сероватым опалом в навершии.
Вот так тележка! Итак, в катакомбы Лусара прорвался неизвестный колдун‑паралитик, а здесь он пролетел сквозь стену, оставив все свои причиндалы с этой стороны. Стена не простукивалась – сплошной костяной монолит. Тут меня сильно удивил Таниус – он вытащил из подсумка продолговатый, обтянутый кожей деревянный футляр, а из него – светящийся голубоватый стержень. Ах ты, лоб бронированный! Все это время таскал с собой магический кристалл, а мне не сказал! Вот и доверяй им после этого…
– Нет реакции, – произнес Таниус, поводив кристаллом над колдовскими вещами. – Все здесь давно мертво и бесполезно.
– Насчет полезности мы еще поглядим, в хозяйстве все сгодится! – возразил Штырь, выколупывая опал из посоха.
– Так он тебе и дался! – усмехнулся Таниус, Действительно, камень неожиданно выпал на пол и разлетелся в пыль. Колдовской плащ рассыпался прахом, как только его подняли, а к шару Штырь даже не притронулся, пробурчав что‑то нехорошее насчет исчезнувшего хозяина вещей.
– А ты коляску, коляску прихвати! – продолжал издеваться Таниус. – Она‑то как раз тебе сгодится… годков через сорок. Пойдем отсюда, пока у нас окончательно башни не посрывало.
Уязвленный Штырь молча потрусил вверх по коридору, Таниус побрел вслед за ним, а я на минутку зашел в ближайшую комнатку – облегчиться. Ну что, что зафыркали! Согласен, грубо и банально, но такова проза жизни!
Спустив штаны, я устроился в уголке. Странное место этот коридор, что и говорить. Воздух здесь сухой и свежий, нет никаких запахов (ну, за некоторым исключением), ни единый звук не беспокоит эти стены. Наверху проносятся ураганы, гремят грозы, а здесь всегда тихо и спокойно. И удивительно чисто – ни пылинки вокруг, ни соринки. И ты, обнаглевший иноземец, сподобился тут нагадить.
Что это? Совесть проснулась? Что‑то уж слишком громко она стала в последнее время о себе заявлять, пора урезонить гордячку.
– Привет, сыскной заседалец. Как поживаешь?
– А! Что это?! Кто это?!
– Ты уже сам догадался – это я, твоя неприкаянная совесть. И не стыдно тебе передо мной с голым задом сидеть?
– Похоже, я все‑таки спятил, с собственной совестью разговариваю. То есть с самим собой, поскольку больше здесь нет ни одной живой души.
– Ну, это как сказать. Хотя знаешь, может быть, ты и прав. А может – и нет. Попробуй убедиться своими глазами.
– Фу ты, морок какой‑то! Со своей собственной совестью разговариваю, как с другим человеком. Ой, да ведь это же я… Стою сам перед собою! Одно из двух: или я сплю, или окончательно потерял рассудок. Лучше бы первое…
– Уж лучше бы второе – глядишь, осознал бы всю ценность потери. Ведь ты живешь без основы и без основания как на болоте, и все твои заботы сводятся лишь к тому, чтобы тебе жилось сытно, уютно и спокойно. Но поверь мне, это не жизнь, а существование. Причем временное, и времени тебе отпущено не так уж и много. Увы, люди смертны, и в этом плане ты ничем не отличаешься от остальных.
– Ты хочешь сказать, что я скоро умру? Может, я уже умер?
– Еще нет, но когда‑нибудь это все равно случится. И в тот самый момент ты поймешь, сколь бессмысленно прожита твоя жизнь. Так что одумайся и измени свое отношение к окружающему миру. Еще не поздно.
– Какое отношение? К чему? К кому?
– Да что я тут перед тобой расписываюсь, тебе все равно этого не понять! Жизнь тебя изменит. А если ты не захочешь изменяться, она тебя сломает через колено. И твой Враг, перед которым ты так трепещешь, будет сильно разочарован, не найдя в тебе достойного соперника.
– Постой‑ка. Расскажи о моем Враге, об этом неугомонном духе проклятого убийцы? Кто он такой? Его можно уничтожить? Зачем он преследует меня? Вообще что ты о нем знаешь?
– Не важно, что я о нем знаю, но того, что уже знаешь ты, вполне достаточно для того, чтобы сделать далекоидущие выводы. А вообще не переоценивай его влияние на тебя – ты человек, а он всего лишь бесплотный дух, и в вашем противостоянии не ты, а он играет вторую роль. Конечно, настанет тот день, когда тебе придется сразиться с ним, сразиться не на жизнь, а на смерть. Но для того, чтобы победить Врага, тебе сначала нужно будет понять его. А потом – переступить через себя. Увы, пока что тобой движет лишь страх. Ты ведь боишься новой встречи с Врагом, правда?
– Да уж, еще как боюсь! И я постараюсь любыми способами избежать этой встречи. Но если уж деваться будет некуда и меня припрут к стенке, я буду драться до конца. И если уж мне будет суждено погибнуть, я погибну с честью, как настоящий горец!
– Тоже мне горец выискался. Ну какой из тебя горец? Ты – всего лишь жалкий эгоист! За себя‑то ты, конечно, рубаху на груди рвать будешь. А за Нее?
– Она – это кто?
– Не притворяйся, сам знаешь!
– Она?!  Мне это просто показалось! Оптический обман зрения!
– Кого ты пытаешься обмануть? Себя! Впрочем, не важно, теперь ты Ее обязательно узнаешь. Не сразу, конечно…
– Ну и что с того? Да какое мне дело до световых галлюцинаций!
– Честное слово, мне стыдно, что ты – это я. Но придет время, и ты станешь другим. Ты научишься видеть невидимое, слышать неслышимое, ощущать мир вокруг себя и понимать то, что ты обязан этому миру уже самим фактом своего существования. И Ей ты тоже обязан – за то, что в своем стремлении к Ней ты обретешь себя, освободившись от бренного начала.
– Если я тебя… себя правильно понял, я должен за Нее… умереть?
– Вообще‑то умирать раньше времени совсем нежелательно. Но даже когда это случится… если это случится, смерть не должна стать преградой для тебя. Живым ли, мертвым ли – ты должен довести свое следствие до конца и встретиться с Ней, чтобы спасти этот мир. Помни – именно от тебя зависит его судьба.
– Почему именно от меня? В мире есть множество людей, гораздо более достойных участи спасителя человечества.
– Может, и есть, но извилины у них не в ту сторону закручены. Назови хотя бы одного умника, способного продолжить твое следствие. Не знаешь? То‑то же!
– И что мне следует делать дальше, куда идти, кого искать? Может, шепнешь на ушко?
– Ишь ты, шустрый какой – все бы так, на халяву. Нет, брат‑сыщик, давай‑ка сам. Думай своей головой, следуй зову своего сердца, иди по своему пути и познай себя самого. Не забывай простую истину: твоя воля – в твоих врагах, а твоя сила – в твоих друзьях. Твой путь будет долгим и опасным, исполненным трудностями и горестями. Тебя ждут тяжелые испытания – на стойкость, на прочность и на излом. Порой ты будешь сомневаться в себе и в смысле того, что ты делаешь. Но даже в минуты самого беспросветного отчаяния не забывай, что ты – не одинок. Надежды многих людей связаны с тобой, они искренне верят в тебя. Будь достоин их веры, и тогда ты дойдешь до конца. Прощай…
Бум‑с! Уй‑й!!! – это я треснулся лбом об пол. Надо же, присел опорожнить кишечник, да так и отключился в позе орла. А ноги‑то как затекли – еле двигаются. Так, наверное, больше часа спал, даже факел потух. Хорошо, что еще несколько штук есть. Мои «хранители», наверное, уже с ног сбились в поисках. Пора отсюда выбираться побыстрее – в мой адрес и так будет отпущено много добрых и хороших высказываний.
Я поднялся в храм. Ну и дела, солнце уже заходит! Выходит, я целый день просидел в подвале. Валиен, приготовься, сейчас тебя будут рвать на куски. Мимоходом я взглянул на алтарь. «Ты Ее обязательно узнаешь…» А как я ее узнаю, если даже и не понял, что нынче здесь узрел! В кого же тогда уверовать, за кого жизнь отдать? Вопросы, одни вопросы, и нет им конца…
Снаружи меня никто не ждал. Дрыхнут, что ли? Сейчас я им устрою, только вот ползти через провал придется без страховки. Миновав поворот, я остановился, легкий холодок пробежал по спине. Веревки не было! Даже костыли из мостовой вытащили.
Что тут случилось, пока я спал? Они что, бросили меня? Или на моих спутников напали? Как мне теперь выбраться из замка, без ничего?
Сзади донеслось приглушенное шарканье шагов – кто‑то шел сюда, особенно не таясь. Прах и пепел! У меня нет оружия, совсем никакого. Разве что камень взять… Я выбрал обломок поувесистее и спрятался за выступом скалы. Только бы не промахнуться!
– Господин Райен, вылезайте оттуда, это всего лишь я – ваш покорный слуга, – донеслось из‑за поворота.
Я осторожно высунул голову. Действительно – Штырь. Один почему‑то…
– А где Таниус? Что здесь произошло, почему веревку сняли? – Я не торопился отбросить камень – что‑то было не так.
– Мастер Фрай на той стороне, в лагере. А что касается веревки… Вы помните, какое нынче число?
– М‑м. С утра было шестнадцатое апреля, а что?
– Сегодня – семнадцатое.
– Я что, отсутствовал больше суток?!
– Если бы… Сегодня – семнадцатое мая! 
– Что‑о‑о! Не может быть!!! Может?..
Но его глаза не лгут. Я просидел на карачках в подвале Лусара целый месяц, даже не заметив этого! Это было самое затяжное испражнение в истории человечества!!! Я понимаю, что истина постигается с тяжелыми потугами, но чтобы так!
– Так, значит… И что же здесь все‑таки случилось в мое отсутствие?
– Много чего… Капитан Фрай расскажет. Вон он идет сюда, легок на помине.
Действительно, Таниус бежал по мосту, сияя от радости, и тащил на плече канат. Штырь вернул костыли на место, и вскоре я уже задыхался в бурных объятиях Таниуса, а подоспевший Трейсин вовсю скалил зубы и хлопал меня по плечу.
Часом позже, ожесточенно обгрызая баранью ногу (как же, почитай, цельный месяц святым духом питался!), я рассказал все, что со мной было, скромно умолчав лишь о том, по какой такой надобности я отбился от группы. Впрочем, никто из моих слушателей так и не понял, о чем я им пытался разъяснить, хотя все трое делали умный вид и поочередно кивали. Сошлись на том, что я угодил в магическую ловушку, останавливающую ход времени, и сумел выбраться, как только она ослабила свои незримые путы. Мое второе «Я» оказалось право – у них и в самом деле извилины не в ту сторону повернуты.
Что ж, каждому – свое… А пока что слово взял Штырь:
– Мы тебя искали везде, весь замок облазили, каждую башенку осмотрели, каждую стеночку простучали. Только по ребристому коридору несколько раз бродили, пока от его однообразия ум за разум не начинал заходить. Чудное это место. Сперва ходили по солнышку, прошли несколько раз мимо инвалидной коляски, а как только назад пошли – сразу в выход уткнулись. И комнаты там действительно гуляют. Проходишь второй раз по одному и тому же месту, а там – пустая ниша вместо помещения. Потом уже поняли, что бесполезно их ловить, поэтому стали ждать тебя наверху. Я верил, что ты найдешь выход. И мастер Фрай верил, да еще как! Далее ему лучше излагать.
Таниус откашлялся, собрался с мыслями и начал свой рассказ:
– В ночь после твоего загадочного исчезновения на побережье обрушилась страшная буря. Причем слово «страшная» совсем не отражает того, что тут творилось, – морские волны бились о скалы с такой силой, что земля под ногами тряслась. От разрядов молний было светло, как днем, ливень стоял сплошной стеной, словно начался всемирный потоп, а уж грохотало так, что уши закладывало. Если бы мы вовремя местечко под скальным обрывом не нашли, смыло бы нас в долину, как щепки в половодье. Признаться, я тогда подумал, что приснопамятный Конец Света наступает. Связан ли этот ураган с тем, что случилось с тобой? – не знаю. Но вот то, что случилось дальше, к тебе имеет непосредственное отношение. Через две недели к берегу – тому, где еще недавно была пристань, – подошла фаценская военная галера. Догадываешься, кто ею командовал? Кто идет за нами по пятам? Да, это был он – генерал Альдан Гористок. С ним были лучшие бойцы его легиона. Но если бы это было все! Его сопровождали служители Храма и даже рыцари Храма. Ты понимаешь, что это значит?!
Еще как! Это были не просто бойцы, не просто рыцари. Знамя веры защищало их лучше, чем броня, сила Света давала им невероятные способности. Каждый из храмовников в сражении стоил сотни, вместе они могли сокрушить любую армию. В имперских хрониках говорилось, что рыцари Храма идут в бой лишь в том случае, когда Храму угрожает гибель. Они не принимали участия в минувшей войне, но именно их незримое присутствие не позволило данийской Коалиции уничтожить проимперский Единый Храм и в дальнейшем примириться с фактом его существования. Более того, за двести лет имперского владычества храмовые рыцари никогда не покидали свою неприступную горную крепость Гранселинг. И только сейчас, когда мир вздрогнул и зашатался, пробил их час.
– Эта отборная команда обыскивала Лусар несколько дней, – продолжал Таниус. – Мы были вынуждены скрыть следы нашего присутствия и отступить от замка, а наш отважный Сток, рискуя жизнью, залез на прибрежную скалу и ждал, пока противник не уйдет. Поскольку храмовники являются опытными следопытами, то я всерьез опасался, что ты мог попасть к ним в руки. Но они так и ушли ни с чем. Галера, развернув паруса, отплыла на запад, в открытое море, а мы остались ждать. Вот и дождались…
– Хорошо, что дождались. А то, что харчи меня дождались, и вовсе замечательно. Кстати, откуда баран взялся? Сами подстрелили?
– Да куда нам. Трейсин два раза в деревню спускался – вон там, внизу, домики белеют. Он оттуда привез и барашка, и индюшку, и еще много чего. Народ там, конечно, бедный, голодает по случаю весны, но я дал столько золота, что им хватит заново деревню отстроить. Как же ее… э‑э… запамятовал. Почтенный Гумо, как деревушка именуется?
– Луса,  по имени замка, – пробормотал Трейсин. Наши взоры скрестились. Он не должен был так долго на меня глядеть. Он не должен был этого говорить. Не должен был, потому что я понял  сказанное. И он понял, что я понял. Зрачки на мгновение расширились, как у кошки, и тут же приняли прежний вид. Я сделал вид, что ничего не заметил. Поверил ли он в это? – осталось загадкой. На память пришли меткие слова Бубая‑младшего: «А ваш товарищ очень странный…» Да, временами заметно, и этот случай добавился в копилку со странностями.
– Завтра утром возвращаемся в Эштру, – во всеуслышание сказал я и искоса взглянул на Трейсина. На этот раз никакой реакции не последовало.
Стоял теплый весенний день. Мы, спустившись с гор, ехали в деревню по тропе, идущей через цветущие яблоневые сады.
Я вдыхал полной грудью восхитительный, чистый сельский воздух, пронизанный тонким цветочным запахом пыльцы которую переносили на своих лапках мириады суетливых пчел и, казалось, не мог надышаться. Это был запах детства, я вновь возвращался назад, сквозь десятки лет, в родную деревушку. Где бы ты ни скитался, в каких удивительных краях ни пришлось бы тебе побывать, тебя всегда тянет назад, на свою маленькую родину.
В те прекрасные годы, наполненные наивными детскими мечтами, маленький босоногий мальчуган сломя голову носился по зеленым лугам, пил ледяную воду из прозрачных горных ручьев и карабкался на могучие дубы – какими же они тогда были большими! Мир распахивался передо мной, словно бесконечная книга, обо всем хотелось узнать, постичь каждую травинку в поле, каждую букашку, взлетавшую к солнцу на тонких крылышках. И вслед за ней хотелось воспарить самому, увидеть землю с высоты птичьего полета.
А потом, уставший и счастливый, я возвращался домой, нарвав охапку полевых цветов, и у дверей дома меня встречала мама. Я дарил ей цветы, получая в ответ лучезарную улыбку и большую кружку парного молока. И я взахлеб рассказывал все то, что увидел в тот день, а мама внимательно слушала, ласково трепала меня по волосам и говорила: «Все‑то тебе надо разглядеть, обо всем узнать, мой маленький непоседа». Я и сейчас такой, только мир с тех пор стал меньше, а проблем – больше.
– Давайте заедем в Лусу и поблагодарим ее жителей за то, что они помогли нам, – сказал я, подмигивая нашему проводнику и снабженцу.
– А чего бы и нет? Запросто! – неожиданно легко согласился Трейсин, поставив меня в большой тупик. – Люд там добрый, веселый. Мене, звестимо, там ведают, стало быть, и вас приветят с разверстыми объятиями.
В полдень мы въехали в Лусу. Что‑то здесь было не так. На улицах не было не то что ни одного человека, а вообще ни единого существа. И ни единого звука. Не мычат коровы, не гакают гуси, не дерут горла петухи. Что произошло?
В полной тишине мы доехали до деревенской площади с неизменным колодцем посредине, вокруг которого, собственно, деревня и выросла. В такую жару стоит напоить коней – Таниус вытащил из колодца ведро, полное чистой прозрачной воды и вылил в поилку.
– Стойте! – раздался хриплый вопль из ближайшей канавы, а затем из травы на свет выполз старик. – Не пейте, вода потравлена…
Таниус энергичным рывком отдернул Вороного, уже тянувшегося к долгожданной воде. Мы подскочили к старику – тот едва дышал.
– Усе… усе померли, кто воду пил… ни куренка ни спаслось. Я… мене гадюка куснула недавно… выжил. Яд сразу не берет, засим и муки такие принимаю, о‑ох, как внутрях жжет!
– Кто! Кто это сделал?! – закричали мы, перебивая друг друга.
– Не… не знаю… Не свои – точно… А пришлые в деревню не являлись… О‑о‑о! – застенал пуще прежного старик, изогнулся в судороге и исторгнул изо рта черную жидкость. Через минуту все было кончено.
– Какому же душегубу вздумалось потравить мирную деревню?! – процедил сквозь зубы Таниус. – Ух, я бы того злыдня на кусочки разорвал, на полосочки порезал, в мелкую кашу порубил!
– Пойдемте отсюда, не будем тревожить мертвых, – прошептал я.
Когда покидали опустевшее село, вид у всех был подавленный. Вот он каков, Конец Света, – безумие достигает наивысшего значения и наносит свой роковой удар руками какого‑нибудь жалкого и убогого подлеца, за свою убогость таящего обиду на весь род людской. Как все это жестоко и… бессмысленно. И все смотрят на меня. А я что могу? Я даже не знаю, куда мне теперь идти, кого спасать, где искать тот путь Света? Следствие зашло в тупик, и выхода из него я пока что не вижу.
– Странные вещи здесь творятся, – обращаясь только ко мне, вполголоса произнес Штырь, когда вымершая деревня скрылась за поворотом. – Я бы сказал, что всех их отравили Упокой‑травой, но она растет только в горах Фацении. Откуда же ей взяться на зеленодольской окраине?
– He знаю. Откуда угодно. Скажем, из твоего рюкзачка
– Я сперва тоже так подумал. Но этот флакон – на месте полон и плотно закупорен. Зато другой – серебряный, с кислотой, – превратился в какую‑то белую пыль, словно сгорел. Естественно, кислота прожгла мешок насквозь.
Знаешь, Штырь‑Сток‑невесть‑кто‑еще, ты пробудил во мне нехорошие сомнения. Хоть ты и честно признался, но зато, может быть, и рассчитывал на то, что потом я тебя подозревать не стану. Факты – вещь непреложная, а говорят они сейчас против тебя. В горской отраве в этих краях вряд ли кто‑то еще разбирается, да и сгоревшее серебро я вижу уже второй раз, причем в первом случае – в чародейской башне, где ты тоже успел поприсутствовать, хотя и недолго. Надо бы тебя проверить, да у меня ни одной серебряной вещи нет. Хотя… нет, постойте – есть! Та самая счастливая монета, которую мне подарила тетушка Кларисса, – она до сих пор лежит у меня под пяткой. Жалко будет потерять талисман, но дело – важнее.
У меня на ногах – настоящие горские башмаки, какие тачают только у нас в Фацении, да и то по заказу. Они сделаны так, что каблук у них отвинчивается, без него удобнее ходить по каменистым горным тропам. А в самом каблуке для его легкости делается выемка, куда горцы, народ поголовно суеверный, закладывают всякую всячину: освященные обереги, заговоренные перышки, счастливые листики и все такое прочее – кто на что горазд.
Штырь с любопытством наблюдал, как я на ходу, не вынимая ногу из стремени, пытаюсь отвернуть себе каблук (тот, кто хоть раз садился в седло, поймет всю неимоверную сложность этой задачи). В конце концов он предложил мне свою помощь, но спросил:
– Что у тебя там?
– Да так, мешает что‑то. Гвоздик вылез. Посмотри, если нетрудно.
Малек ловко поймал мою ногу, щелкнул каблуком и присвистнул в изумлении:
– Хорош «гвоздик», из чистого серебра! Шепни на ушко, где тот мастер живет, что башмаки сработал, я у него закажу пару сотен. Мастер Фрай, а не проверить ли нам эту цацку на предмет волшебности?
– Дай‑ка сюда. – Таниус вытянул из седельной сумки свою магическую стекляшку и сделал сосредоточенное лицо, показывая, что именно кристалл является приложением к его рукам, а совсем не наоборот, как думают некоторые не обремененные интеллектом личности. – Что ж, действительно на роль амулета монетка сгодится, может, и будет от нее какая‑то польза.
– Чево там у вас такое? – живо заинтересовался Трейсин, которого, по роду его занятия, притягивало все то, что блестело и звенело.
– У Райена в каблуке серебряная марка обнаружилась, – восторженно воскликнул Штырь. – Старая монета, редкая. Сможешь оценить?
– Я – негоциант, а не меняла, – возмущенно фыркнув, заявил Трейсин.
– Посмотрите‑ка, не‑го‑ци‑ант. Может, ты им и был когда‑то, зато теперь ты – обыкновенный бродяга. А бродяге и деньги доверять не стоит и вообще… Держи свою удачу, Райен.
Штырь вернул мне монету, и я долгое время разглядывал новообретенный талисман. Он, конечно, нагрелся, пройдясь по рукам, но плавиться даже и не думал, куда уж там – гореть. Увы, в этот раз я сделал неправильные выводы. Ну, с кем не бывает. Значит, в другой раз повезет.
Часом спустя мы проезжали мимо маленького хутора, утопавшего в зелени. А вот и первый живой человек на всю округу – на придорожной обочине стояла женщина. Трудно сказать, сколько ей было лет – тридцать, сорок, а может быть, и больше, – тяжелый сельский труд преждевременно старит слабый пол. Волосы ее были растрепаны и развевались по ветру, а глаза… Глаза были спокойны, печальны и устремлены вдаль. Женщина смотрела на нас и как будто сквозь нас, а когда заговорила, кстати, по‑имперски, то не обращалась ни к кому конкретно:
– Вы не видели мою девочку? Она потерялась. Найдите ее, пожалуйста. Ей четырнадцать лет, ростом в пять локтей, Косички желтенькие, как цыпленок, глаза широкие, голубенькие, а носик курносый, с веснушками, и ротик правильный улыбчивый такой. Я прошу вас, умоляю, найдите! Она же ещё такая маленькая, любой ее может обидеть. Найдите ее…
– Хорошо, найдем, – оборвал ее я, чувствуя, что мольбы могут затянуться надолго. А про себя подумал: «Найдешь ее как же! В здешних краях в каждой деревне такие „желтенькие и улыбчивые“ стайками бегают. Зато потом какие крали из них вырастают, уй‑й! Наверное, убежала девчонка на свиданку с парнем из соседней деревни, припозднилась, а затемно домой идти побоялась. Всего и делов‑то…»
– Спасибо вам, добрые люди. Свет да пребудет с вами! – закончила женщина и вновь взглянула вдаль.
Странная она, вам не показалось? Но это лицо как будто было мне знакомо. Мы заехали на хутор купить еду. Хозяин – дородный коренастый мужчина с проседью на висках – встретил нас у ворот. Только сейчас я вспомнил: эти двое, муж и жена, беженцы с востока, спасли мне жизнь четырнадцать лет назад.
Когда армейский госпиталь вполз в Эштру, последний ящик с едой из обозных запасов был давно опустошен. В городских амбарах не осталось даже мучной пыли, а начальство в ратуше лишь развело руками – дескать, сами голодаем. Да, они сильно голодали, чинуши‑толстопузики, аж лоснились от недоедания. На городских рынках спекулянты накручивали заоблачные цены – тощей госпитальной кассы хватило лишь на мешок муки с личинками. Тогда наш главный доктор собрал всех и сказал, опустив глаза: все, кто ходячие, ищите себе на пропитание сами. Он вскоре сам умер от голода, санитары разбежались, прихватив казенное имущество, и госпиталь прекратил существование.
А в это время я стучался по подворотням в тщетной надежде на помощь. Несколько раз меня облагодетельствовали помоями, которыми побрезговала бы даже свинья. Но чаше всего мне давали от ворот поворот – спустя неделю я уже еле передвигал нога и после очередного «разгрузочного» дня забрел в какой‑то полуразвалившийся сарайчик в пригороде с твердым намерением тут и помереть.
– Эй, бродяга, эта халупа занята мной и моей женой! – встревоженно заявил по‑фаценски широкоплечий усатый мужик, потянувшись в угол, где стояли вилы.
– Извините, сейчас уйду, – ответил я, но тут ноги окончательно сдали, и я сел, где стоял.
– Э, да ты никак горец! Можешь остаться, землячок, в этом убогом краю редко встретишь сородича. – В это время из‑за его спины раздался сдавленный женский стон. – Жена рожает… Парень, не помог бы ты мне – воды там вскипятить, полотенца и все такое. Ух и боязно ж как‑то с непривычки.
А мне, девятнадцатилетнему, каково?! С другой стороны, все когда‑нибудь приходится делать в первый раз. Несмотря на всеобщую неосведомленность в означенном вопросе, роды прошли нормально, на свет появилась крепенькая девочка. Я получил честно заработанную краюху хлеба и, сидя на завалинке рядом со счастливым отцом, смотрел на чистое небо, украшенное тысячами ночных огоньков и шикарным полумесяцем.
– Под звездой родилась, счастливой будет.
– Как назовете счастливицу?
– Турмалин хочет, чтобы, согласно местному обычаю, имя давали в Храме, при причащении . Но все приходы в округе заняты ранеными или беженцами, службы не проводятся, а попы на рынке бобами торгуют. Что за гадкий городишко, кого ни спросишь – никому до тебя дела нет!
– А сами вы откуда будете?
– Из столицы. Как только новости с фронта перестали поступать, а город авралом стали к обороне готовить, вот тут‑то я, тертый армейский сухарь, понял: пора когти рвать… Покидали кой‑какое барахлишко на подводу и двинули по западной дороге, а под Эштрой у жены схватки начались. Так и пришлось нам здесь задержаться малость… Но теперь все закончилось, и завтра мы уезжаем на север, к жениной родне.
А я отправлялся на юг, домой, – в городе скупердяев мне больше нечего было делать. Прощаясь, Лайрут набил мою сумку едой, которой мне хватило, чтобы вернуться в родные края. И вот спустя четырнадцать лет наши пути опять пере, секлись.
– Землячок, никак ты?! – воскликнул Лайрут, пристально вглядываясь в мое лицо. – Какая встреча! Пожалуйте в дом, гости дорогие! Поди проголодались с дороги‑то!
– Вы давно были в Лусе? – спросил я его, спешиваясь и входя во двор.
– Эн‑то, где‑то дня три‑то прошло. А что? – Он тревожно посмотрел на меня.
– Все ее обитатели умерли в мучениях. Отравлены. Вы не знаете, кто это мог сделать?
Лайрут словно окаменел, лицо его превратилось в неподвижную погребальную маску.
– Тятя, тятя, что с тобой? Что стряслось? – Стайка ребятишек окружила его, теребя за рукава.
– Ничего… идите играйтесь. – Крестьянин отошел от шока и долго смотрел мне в глаза, еще не окончательно веря в услышанное. – Не говорите Турмалин, с нее и так достаточно…
Мы приехали как раз к обеду – стол был накрыт. Лайрут как глава семьи благословил трапезу, и наша четверка, детская ватага и несколько работников расселись по лавкам строго по рангу: хозяин во главе стола, рядом мы на правах почетных гостей, далее – работники, дети хозяйские, дети работников. Место хозяйки с другого торца стола оставалось пустым. Почти весь обед прошел в тишине – в Лусе родня была У всех. Уже под конец я решился нарушить всеобщее молчание:
– А почему не пришла хозяйка, Лайрут?
– Турмалин редко приходит на обед, а вы, наверное, видели ее на дороге и слышали ее слова. Сколько я ей втолковывал – не говори по‑имперски, себя погубишь и семью свою. Все без толку… С той поры, как старшая дочка запропала, она словно умом тронулась. Дома вроде все путем, но каждый день ходит на дорогу и ждет. Она и вовсе бы ушла, да дети удержали.
– А сколько дней прошло, когда дочка исчезла? Возможно, я помогу найти ее, работа у меня такая – искать пропавшее и загадки разгадывать.
– Если бы дней… Год. 
– Тогда…
– Я понимаю, можешь взять свои слова обратно, землячок. А дочуру мы везде искали, но никто ее с тех пор и не видел.
Найти человека спустя год после его исчезновения – практически невыполнимая задача. Не остается никаких следов, сложно найти свидетелей и бесполезно надеяться на их память.
Когда выводили коней, меня кто‑то дернул за рукав. Я обернулся и увидел маленького карапуза лет четырех, с всклоченными волосами – самого младшего из хозяйских. Он смешно хмурил брови, громко сопел и тыкал пальцем в закуток за конюшней, зазывая меня туда – дескать, пойдем разберемся. Ну пойдем, пойдем, вряд ли ты задумал начистить мне физиономию, тут что‑то другое.
– Ты… лас слетовател? – по‑заговорщицки пробормотал он, затащив меня в угол за телегами,
– Что‑что? Откуда я слетел?
– Ну, ты… етот, котолый… сискаль.
– А, понятно. Так оно и есть.
– Тода найди сестлу. Видись дядьку в клуглой сапке. Ето он ее тода увес.
Я проследил за его пальцем и ахнул – мальчуган показывал на Трейсина.
– Ты не ошибся, случаем? Тебе сколько лет тогда было?
– Ну… тли. Однакось все помню! Сестла тода выела ис саплетной росси… ну где, тово, копуси кода‑то колядовали, и несла сто‑то савелнутое в плат. Она мене плохнала, но я все лавно вослед посел и увидел, как етот дядька ее в телегу посадил. Мабуть он ис мамкиной лодни, потому и сестла его уснала.
– Что ж ты раньше никому не сказал?
– А мене никто и не спласивал! Та и глупие они все, мелькота,  тебе не ловня… Ну, иди се, тляхни са скилку плохово дядьку!
Утром Трейсин ненароком обмолвился, что его знают в Лусе. Возможно, этот сорванец действительно его уже видел, в его годы я помнил многое, хотя и не всегда правильно. Сейчас бы им очную ставку устроить! Смешно, конечно, малолетка против взрослого, ребенку никто не поверит. Но товарища Гумо действительно надо тряхнуть как следует, даже с пристрастием, – слишком много недомолвок и косвенных намеков накопилось на его личном счету.
Уже распрощавшись и выехав за ворота, я вспомнил, что до сих пор не знаю имени той, которой в свое время помог появиться на свет.
– Лайрут, как дочку‑то назвали?
– Ее в здешнем сельском храме причащали. Так и назвали – Лусани. 
Так. «Луса» номер три. Я как‑то не предполагал, что это может быть имя человека, – тем больше причин ее найти. А пока что мы понемногу начнем прощупывать нашего подозреваемого «на вшивость».
– Достопочтенный господин Гумо, – начал издалека я. Торговец сразу проглотил наживку и прямо‑таки засиял от такого к нему обращения. – Не знаете ли вы случаем, есть ли поблизости что‑нибудь вроде священной рощи или заповедного лесочка? Давно хотел побывать в таком, к природе душевно приобщиться, да вот что‑то все никак не удавалось.
– Как же, как же! – засуетился Трейсин. – Туточки рядом как раз имеется такая дубравка. Славная дубравка, известная.
– И чем же известна эта дубравка? – спросил я, томительно предчувствуя грядущий всплеск фонтана болтовни. – Расскажите мне все, что знаете.
Я не ошибся – Трейсин вошел в свою стихию и разливался словесными потоками, откуда я, набравшись должного терпения, принялся выуживать нужную мне рыбку. Указанная рощица располагалась прямо у дороги, по которой мы ехали. От других лесных угодий, во множестве своем покрывавших зеленодольские просторы, эта роща ничем не отличалась. За одним исключением – двести пятьдесят лет назад в эту рощу упали осколки той самой легендарной звезды Горевестницы. Если верить слухам, самый большой осколок и поныне лежит в центре рощи – в большой воронке посреди поваленных деревьев.
Но это все‑таки слухи, поскольку сами поселяне в эту рощу – ни ногой. Зато жрецы, маги и прочие ходоки прочесали и перекопали несчастный кусочек леса вдоль и поперек, за что местные их метко прозвали копушами. Впрочем, каждая партия копуш, потоптавшись у небесного камня и вдоволь порыв землю носом вокруг него, уходила из запретной дубравы несолоно хлебавши. Им на смену приходила следующая партия старателей, но с каждым годом любопытствующих становилось все меньше и меньше.
В последние годы искатели непознанного и вовсе не показывались в этих краях, лишив многих местных обитателей стабильного источника дохода. Однако десять лет назад в Зеленодолье прибыл большой караван, возглавляемый группой магов, называвших себя Небесными. Эти пробыли в роще всего лишь день и затем спешно покинули ее, отправившись на побережье, к ближайшему порту.
«Уж не те ли это маги, что позже проникли в Лусар?» – подумал я, но дальше развивать эту тему не стал, меня сейчас больше интересовала судьба пропавшей девочки. Зачем она пошла в запретный лес? Но еще более интересно – с чем она вышла оттуда?
Ответы на эти вопросы могли скрываться в сени дубравы, куда мы только что въехали. Рощица и в самом деле выглядела так, словно здесь спаривались стада гигантских кротов. Рытвины и ухабы были на каждом шагу, но они были настолько стары, что на перекопанной земле успел вырасти частый кустарник, так что передвигаться здесь можно было только на своих двоих.
Исцарапанные острыми колючками и искусанные злобными комарами, за четверть часа мы добрались до центра рощи – этот прогал было видно издалека. Казалось бы, вокруг места падения небесного камня должен был быть непролазный бурелом из поваленных деревьев. То есть он тут и был когда‑то, пока многочисленные экспедиции не перевели поваленный сушняк на топливо для своих костров: земля вокруг воронки была усеяна пнями и частыми горелыми проплешинами.
Сама воронка оказалась небольшой – шагов двадцать в поперечнике, а в центре ее лежал округлый серый валун размером с доброго быка. Все это настолько походило на яйцо в гнезде, что у меня невольно возникла мысль: а где же та курочка, что снесла это яичко, и каких же размеров она должна быть? Спустившись вниз, я осмотрел «осколок звезды», и моя шальная догадка подтвердилась совершенно невероятным образом. То, что лежало в воронке, было не совсем камнем, я бы даже сказал – совсем не камнем. Поверхность «яйца» была гладко‑ребристой, а своей структурой и прочностью она напоминала червеобразный коридор под Лусаром, к тому же внутри явно простукивалась пустота.
Казалось бы, делов‑то – стукнуть кулаком покрепче. Однако из опыта предыдущих изыскателей было ясно, что взломать эту скорлупу не удастся никоим образом. Может быть, это яичко как‑то открывается? Здесь обязательно должна быть дверца, чтобы тот цыпленок (а может, и крокодильчик), что сидел внутри, мог оттуда вылезти в случае надобности. Исходя из аналогии, дверца должна быть исчезающей – как в подвалах Лусара. А вот как ее открыть?
Осмотрев глыбу со всех сторон, я убедился, что никаких выступов на ее поверхности не имеется. А если ощупать получше… А если перевернуть, подпалить, намазать смолой, помочиться, плюнуть и растереть, причем все это сразу? Да куда ты лезешь, наивный! – тут до тебя целая армия магов расписалась в полном бессилии.
Возможно, это яйцо открывается только для тех, кто ему нужен. Может быть, оно открылось и перед Лусани, чей поспешный отъезд из родной деревни наводит на такую мысль. К сожалению, свидетелей ее хождения по роще не было, а опросить девочку не представлялось возможным ввиду отсутствия самой девочки. Так что пора мне вплотную заняться выяснением ее судьбы – похоже, что от этого «звездного отщепенца» я уже ничего не добьюсь. А жаль!
С досады пнув неподатливый валун каблуком, я уже собрался выбираться из воронки, но тут мой взгляд упал на моих спутников – все трое стояли с открытыми ртами и смотрели мне за спину. Что… Ну и дела…
Это было непонятно, это было невероятно, но это все же случилось. Очевидно, своим последним ударом я попал именно в ту ключевую точку. Это было настолько невозможное везение, что даже становилось немного страшновато: действительно ли это всего лишь везение, или за этим стоит чья‑то направленная воля?
Так или иначе, ларчик открылся: валун распахнулся передо мной, словно цветочный бутон, явив моему взору свое содержимое. Затаив дыхание, я засунул голову внутрь и… Там меня ждало лишь разочарование. Внутри не было никаких сокровищ, никаких магических артефактов, там вообще ничего не было, кроме каких‑то поломанных пустотелых обручей‑торов той же природы, что и хранивший эту загадку небесный камушек.
– И как же это понимать? – выразил я вслух свое разочарование. – Кто‑нибудь может мне объяснить, что это?
– Что бы это ни было, магической энергией оно не обладает, – поводив кристаллом сверху, заявил Таниус, чем убил во мне последнюю надежду.
– Может статься, то есть кости нерожденного божества, – задумчиво изрек Трейсин, крутя в руках «божественную» косточку. – Ибо сказано в святом писании: «Усе сущее явилось из яйца».
– Какие же, однако, у богов яйца твердые, – тут же опошлил все возвышенное Штырь. – А что, внутри больше совсем‑совсем ничего нет?
– Нет, тут еще лежит бумажка с надписью: «Поздравляем, вы выиграли бесплатную поездку на Небеса – в один конец», – съязвил я, методично вороша палкой на дне. – Увы, больше ни…
У меня перехватило дыхание, когда я понял, на что наткнулся. Осторожно смахнув труху, истлевшие волокна и какие‑то мелкие чешуйки, я расчистил четкий вплавленный отпечаток. Это было похоже… Это могло бы быть… Это казалось невероятным, но когда‑то в упавшем с неба ковчеге лежали… ножницы! 
Да‑да, обыкновенные портновские ножницы, ни больше ни меньше. В нашем горном краю такие массивные ножницы грубой выделки во множестве изготавливают деревенские кузнецы. Их используют, чтобы резать толстое домотканое шерстяное сукно, и для стрижки блеющих поставщиков этой шерсти их тоже можно употребить.
Но в отличие от обыкновенных ножниц у «небесного дара» были заостренные концы, что делало их похожими на небольшой кинжал. При некотором желании и умении таким стригунком можно человека насмерть заколоть. Может быть, это все же не совсем ножницы?
В любом случае это я узнаю только у того, кто эти ножницы взял. А я уже догадываюсь кто. Тот непонятный предмет, завернутый в платок, бывший в руках Лусани по выходе из рощи, – это не могло быть не чем иным, как искомыми ножницами.
Тогда дело об исчезновении Лусани вместе с Трейсином может приобрести совершенно иной оборот. Если девочка по широте душевной, да по болтливости природной рассказала алчному торговцу про артефакт, то я даже представить боюсь… – Вечером будем в Донатте, там у мене хата есть. Токмо ежели ее еще злыдни‑кредиторы не оттяпали, – прервал мои размышления Трейсин, словно затылком уловивший мой тяжелый пристальный взгляд.
Я на правильном пути – Трейсин действительно из этих краев. На людной дороге этот трусливый слизняк не посмел бы сделать свое грязное дело. Скорее всего он отвез Лусани к себе домой и… Там уже не только и не столько ножницами можно разжиться. Мне сразу вспомнилась та похотливая улыбочка, с которой мерзавец смотрел на девочку того же возраста в таверне «Купец». Тогда разборки откладываются до вечера, заодно и осмотрим место. Надеюсь, не преступления.
С наступлением темноты мы подъехали к небольшому городку на крутом берегу Вераны. Охрана здесь, равно как и в других поселениях Зеленодолья, была настороже, а внутрь впустили нас лишь потому, что какой‑то стражник, измученный похмельем и бездельем, вроде бы узнал Трейсина. А окончательно убедиться в своей правоте ему помогла золотая фаценская марка. Его соратники, впрочем, немедленно потребовали по такой же для каждого за тяжкие усилия по открыванию городских ворот.
Плата за вход была просто грабительской, но я бы долго ломаться не стал, очень уж хотелось закончить все поскорее. Однако со стражей разговаривал скряга Трейсин, поэтому переговоры получились долгими и трудными, так что до трейсинского дома мы добрались только ближе к полуночи.
К нашему счастью, кредиторов дом не заинтересовал, но к несчастью хозяина, он заинтересовал воров – дверь была взломана и распахнута настежь. Растопив камин и запалив факелы, мы стали осматривать распотрошенные купеческие владения. Жильцы давно покинули этот дом – на голом полу накопился толстый слой пыли. Не то чтобы сюда вовсе никто не ходил после взлома, еще как ходили: соседи понемногу разбирали на дрова переборки, зал использовался в качестве общественного туалета, а в саду стихийно возникла общегородская мусорная свалка.
Трейсин бегал по комнатам и стенал, заламывая руки и проклиная тех известных пакостников, которые загадили все вокруг, и тех неизвестных лихоимцев, которые вынесли все, что не было прибито, и испоганили все, что вынести не смогли. Из мебели в доме остался лишь тяжелый резной стол, который просто не пролез в двери и к тому же был попорчен – столешница треснула от сильного удара чем‑то острым, а вокруг пробоины бурели засохшие пятна крови. Более ничего необычного я в доме не нашел, хотя и облазил его сверху донизу.
Хозяин к тому времени уже успокоился и с подозрением посматривал на мои поиски, хотя я и намекнул ему, что ищу следы воров. Но когда я начал простукивать пол в подвале, торговец сообразил, что ищу я что‑то другое, и занервничал.
– Господарь Райен, чево вы там стучите себе? Нету там ничево!
И то правда, зачем? Пора приступать к допросу главного свидетеля и подозреваемого по совместительству. Мы поднялись в зал, Таниус встал во внешних дверях, а Штырь – позади меня. Окна зарешечены, бежать ему некуда. Тут Трейсин занервничал еще больше.
– Вы… вы чево?! Чево вы от мене хочете?
– Почтенный Гумо Трейсин, мы с вами недолго были в одной команде, и я еще не успел узнать вас в полной мере. Но за это короткое время у меня накопилось несколько очень неприятных вопросов, ответить на которые вам так или иначе придется. Поэтому сейчас вы расскажете нам все.  Возможно, вы не захотите говорить по доброй воле. Но в таком случае тот коллега, который стоит сзади, развяжет вам язык посредством каленого железа, а тот, который в дверях, – будет отмечать каждый ложный ответ вашим пальцем… отрубленным.
Вообще‑то я не предполагал заходить так далеко. Но Трейсин воспринял это за чистую монету, поскольку с визгом рванулся к двери черного хода. Он, правда, не видел, как я ее закрывал на засов, поэтому, с разгону впечатавшись в дверь, отлетел назад на пару шагов и сел, потирая разбитый нос. Я не спеша подошел к нему, он тупо взглянул на меня, затем за меня и истошно заверещал, ползая у меня в ногах:
– Не‑е‑ет!!! Я усе скажу, усе! Токмо пущай они мене не тронут!
Я взглянул через плечо и, несмотря на всю серьезность ситуации, не смог удержаться от усмешки. Мои помощники буквально поняли произнесенные слова, очевидно, для них подобное было не в диковинку, – Штырь держал в руках дымящуюся кочергу, а Таниус весело помахивал походным топориком.
– Не тронут, пока я не скомандую. Итак, начнем. Прошлой весной ты был в этих местах?
– Б‑был, истино так, товар развозил. А вы как проведали?
– Вопросы здесь задаю я! Той весной ты привез к себе домой девочку четырнадцати лет по имени Лусани. Так?!
– Я ни… – Тут Трейсин осекся, услышав, как походный топорик с хрустом вонзается в дверной косяк. – Да…
– Не слышу! Штырь, ко мне! – За спиной зашипела кочерга, опущенная на ветошь, запахло паленым, и тут Трейсин сломался.
– Я ничево ей не сделал! Я ж токмо позабавиться хотел, и она вроде бы тоже. А опосля эта масенькая сучка как тяпнула меня! – длань вона к тому столу пригвоздила своими ржавыми ножницами (Вот, вот он, звездный артефакт!). Такая худенькая, хрупкая, и откуда токмо этакая могучесть в ней явилась? А опосля… Опосля мой собственный охранитель, пес неблагодарный, подбил мене оба ока и высадил три зуба. Они ушли вдвоем, затем я их боле и не зрил.
– Куда они могли пойти? Скажем так, куда вы со своим товаром и своим охранником собирались отправляться?
– На ярмарку до Эштры. В гостинице «Полумесяц» у мене две койки были заказаны. Во время ярмарки в городе нету свободных комнат, токмо под заказ и то, ежели опоздаешь на пару часов, твое место продадут втридорога.
Поняв, что пытать его все же не будут, Трейсин осмелел, глаза его заблестели и забегали, что означало – теперь он будет думать, прежде чем отвечать. Но я рискнул и задал еще один вопрос:
– Это ты отравил Лусу? Если да, то зачем? Можешь не торопиться с ответом, в случае правдивого ответа мы тебя ни пытать, ни тем более убивать не будем. Но учти, у меня есть некоторые доказательства: достаточно проверить сумку Штыря, в которой имеется целый арсенал всяческой отравы.
– Гадом буду, не я! – возопил Трейсин. – Каюсь, стырил в том селе барана и пяток куриц, а ваше злато присвоил. Там оно, в суме моей. Виноватый я, зело виноватый…
Золото действительно было там, где он указал. И вот что вызвало во мне сомнения: хотя серебряные марки уже не чеканились несколько десятков лет, но в странах Юга они все еще были в ходу наравне с золотыми и достаточно часто оказывались в кошельках. Но в этом кожаном мешочке было только  золото.
Тут я вспомнил и про то, как Трейсин не пожелал есть с серебра в Эсвистранне, и про сгоревший серебряный флакон в мешке Штыря, в котором вороватый торговец в отсутствие хозяина вполне мог покопаться, и про то, что из моего окружения только Трейсин не держал в руках мою марку‑талисман.
– Протяни ладонь! – решительно сказал я, вытаскивая серебряную денежку из каблука. – Если монета хотя бы задымится, ты – покойник.
Трейсин недоуменно посмотрел на меня, потом осторожно выставил свою искалеченную лапку, на которую я возложил марку. Минуты две я пристально смотрел ему в глаза пытаясь заметить следы тревоги. Но, увы, увидел я там только усталую и снисходительную усмешку.
Монета не изменилась. Я промахнулся, Трейсин устоял. Продолжать допрос не имело смысла. На ночь Штырь сделал из него кокон с помощью веревок, одна голова торчала. Счастливо избегнувший расправы и оттого воодушевленный торговец еще попробовал блеснуть красноречием, но Штырь заткнул неугомонный рот Трейсина его же собственным смердящим носком.
Засыпая, я вновь утвердился в своем убеждении: этот записной пройдоха совершенно не тянет на убийцу. Надругаться над беззащитной девчушкой, обчистить ближнего своего, спереть, что плохо лежит, – это для него. Но если сунуть в эти трясущиеся лапки нож, то он его выронит с перепугу.
А девчонка‑то – молодец. Другая бы на ее месте нюни распустила, а эта только хвать! – и шаловливая рука уже к столу прибита. И все‑таки насчет упавших с неба ножниц я не ошибся, они действительно у Лусани. И если в отношении себя я еще могу допустить чудесную случайность раскрытия «небесного яйца», то в отношении «первооткрывательницы» это исключается, ибо случайность, повторившаяся дважды, неизбежно становится закономерностью. А закономерность и чудесность – две взаимоисключающие вещи.
Значит, взять ножницы могла и должна была именно Лусани. И что же в этой девочке такого особенного, если артефакт, до которого в течение двух столетий не могли добраться все колдуны Южной Земли, чуть ли не сам прыгнул к ней в руки, после чего повел свою новую владелицу невесть куда?
Ох неспроста это, мое сыскарское чутье трепещет, как та гончая, что, учуяв добычу, делает стойку. А эта добыча еще та – заурядное дело об исчезновении деревенской девчушки может вылиться в нечто столь грандиозное, что даже представить себе" невозможно. И сдается мне, я в этом грандиозном буду участвовать не на последних ролях…
Постойте, да о чем это я? Я в это самое грандиозное уже влип с головой, как не в меру любопытная оса – в мед, и с каждым следующим днем я погружаюсь в вязкую глубину все глубже и глубже. Так что выбор у меня невелик: либо манящая сласть поглотит меня, либо я сам всю ее съем‑
Так что дерзайте, любители вкусного меда и захватывающих приключений! Сегодня утром мы отправляемся в Эштру, следуя путем юной Лусани и… зову моего сердца.
Три дня пути до зеленодольской столицы прошли без происшествий. Уровень тревожности местного населения возрос до предела – тракт был малолюден, города и посады закрылись на все замки и засовы и ощетинились копьями стражи и дрекольем ополченцев. Попытки разговорить встречных не увенчались успехом – в лучшем случае путники обходили нас сторонкой, искоса поглядывая и пряча лица, а иные, издали завидев наш отряд, бросали все и улепетывали в ближайшие кусты. Трейсин вел себя как обычно, сбежать не пытался, но на ночь мы его все‑таки связывали.
Вечером третьего дня Эштра вынырнула из‑за холмов. В багровых лучах заката мрачный город выглядел как большая куча углей с редкими проблесками рдеющих огоньков. Черной лентой обвилась вокруг него неподвижная Верана. Вокруг, сколько хватал глаз, не было видно ни души, лишь облезлый бродячий пес‑помоечник уныло трусил по дороге.
И тишина. Так не бывает в большом городе даже ночью, если только… Мы въехали в пригород. Улицы пусты, дома глядят на нас черными оконными проемами, вечерний полумрак рассеивают лишь наши факелы.
Кажется, мы заблудились в безлюдном темном городе. Проезд становился все уже, стены придвинулись и загородили небо. Впереди тупик и…
– Стой, это западня! – воскликнул я, подняв лошадь на дыбы, но опоздал – огромная сеть накрыла всех сразу.
Вокруг сразу замелькали черные фигуры, появились факелы. Трейсин неуклюже свалился под ноги лошадям и дико заорал, когда на его спине отпечатались шипованные подковы Вороного, бронированный Таниус зацепился за сеть всеми местами сразу и теперь дергался, спеленатый с головы до пят, Штырь вспорол сеть одним ударом, но замер, когда у его горла заплясали наконечники копий.
– Живьем брать лазутчиков! – пробасил кто‑то сверху. – Щас узрим, каких птах мы туточки отловили!
Знакомый голос, я его слышал совсем недавно. Прорезав в сети дырку, я высунул голову наружу и нос к носу столкнулся с Портавелем, тем самым купцом‑богатырем, коего так лихо отделал Таниус в Эсвистранне. Он вроде бы тоже узнал мое лицо и усердно заработал мозгами, вспоминая, где меня видел, когда и в какой степени трезвости.
– Таверна «Купец», Райен и компания, – помог ему я.
– О! О‑о‑о!!! Робята, размотайте их! То есть передовые борцы с бандитизьмом – свои люди. А у нас така беда стряслася, господари! Матку родну, Эштру стольную, третьего дня лиходеи‑бубаевцы захватили! Голова наш, Хуба Фуфырь, пес смердящий, смылся отсель совместно с наемниками и зеленодольской казной, свою шкуру спасал, зюзюка подколодная, а град без единого меча остался. Туточки лесной сброд отыгрался на горожанах сполна: весь чиновный люд из ратуши на площадных светильниках поразвесили сушиться, имения передовых богатеев разграбили подчистую, а тем, кто не успел ноги унести, их и поотрывали. Люд зеленодольский на ярмарку было сбирался, так те ж супостаты торговые ряды погромили, товар потырили да над купеческой братией поглумились. Вот тобе, батюшка, ярмарка, вот тобе и праздник! До окраин захватчики покамест носа не казали – ведают, злыдни, что люд здеся живет бывалый и навостренный топор в чулане оперечь хранит. Но, вестимо, вору награбленного завсегда мало, так что ждем гостей непрошеных. Собрали тут невеликий отрядик, а я, стало быть, у них за головного. Эй, живоглоты, чево вы там разоряетесь! – заорал он в другой конец переулка, откуда раздавался галдеж, щедро нашпигованный отборным матом городских окраин.
– Пойма‑али! Шпиёна, понимаешь, поймали! – донеслось из темноты. – Аи! Кусается, заррза!
– Так волоките его досель, да не зашибите ненароком, с вас станется!
Другим отрядом командовал небезызвестный хозяин «Красна Солнышка». Шестеро здоровенных мужиков в поварских халатах притащили нечто, укутанное в сеть, дергающееся и вопящее.
– Мне к Райену, расследователю! Выпустите меня, оглоеды, для вас же стараюсь!
– Райен – то есть навроде бы ты, – метко заметил Портавель. – А енто кто ж? Соглядатай твой, что ли?
Из сети на свет факелов вытряхнули… кого бы вы думали? – Бубая‑младшего! Вид у него был крайне помятый – еще бы, ведь он ведь так и заявился в пригород в бандитской серо‑зеленой униформе, которая ограбленному горожанину – как красная тряпка для быка. Я показал за спиной кулак в адрес своей команды, которая не смогла сдержать возгласов. Троица сразу притихла и сделала вид, будто видит парнишку впервые.
– Пару слов наедине, – прохрипел парнишка, сплевывая кровавую слюну, видимо, били его долго и зло. Я вопросительно взглянул на Портавеля, тот фыркнул и пожал плечами, как бы говоря: «Твой крысеныш – ты с ним и разбирайся».
– Я вам не враг! – заявил Ласка, как только мы отошли в сторонку. – Я… я помогу вам спасти город.
– Каким же это образом? Что, пойдешь и скажешь папаше, чтобы он увел своих головорезов от такой добычи? Поздно, мальчик, – бандиты уже опьянели от золота, крови и безнаказанности, теперь им никто не указ.
– Вы правы. Но дело не только и не столько в том. Отец собирается сжечь город. Странно, в него как будто бес вселился, он никогда не был таким кровожадным. Вы ведь его не убьете, правда? Скажите, вы ведь его не убьете?!
– Я… постараюсь, но за других не отвечаю.
– Запомните, какой бы он ни был, он мой отец! Он – единственный близкий мне человек в этом мире. И если ваши друзья нападут на него, я встану у них на пути.
– Глупыш! Как мы нападем, когда у твоего батяни под рукой целая армия, за сто шагов не подойдешь. Так что ты говорил насчет спасения города?
– Эштра приговорена к сожжению. Когда на колокольне вспыхнет большой костер, это будет сигналом для лесных стрелков, которые подожгут город со всех сторон. Другим сигналом будет звон Отца‑Колокола – это означает то, что город уже горит и банды должны выйти из него.
– Значит, нам надо сделать то же, но в обратном порядке: изобразить сильный пожар, незаметно попасть в колокольню и ударить в колокол.
– В общем, да. Только в колокольне три дня подряд, вплоть до сегодняшней ночи, творилось что‑то страшное – оттуда постоянно доносились ужасные вопли, словно с кого‑то заживо сдирали кожу. Внутрь меня охранники не пустили, а отец запретил даже и близко подходить. Наверное, там пытали городских богачей, дознаваясь, где те запрятали свои сокровища, – подобные методы обычны для разбойного люда. Правда, когда я час назад проходил мимо, там уже все затихло и двери были заперты. Надеюсь, вы меня отпустите теперь. И так уже некоторые главари на меня зуб точат, особливо этот, Кривой. Кстати, сторонитесь его, отец поручил ему изловить вас живыми или мертвыми.
– Да уж, сначала отпустил, а теперь вон как повернулось!
– Я же говорю, он совершенно изменился после захвата города… Вроде все. Я пойду тогда, прощайте. Может, еще свидимся.
Ласка юркнул в подворотню и исчез. Я поймал себя на мысли, что этот молодой человек мог обойти любую засаду, тем более такую примитивную, в какую попались мы. Но он ждал нашего приезда, проследил наш путь и пошел в открытую, рискуя в темноте нарваться на копье или арбалетный болт, – и все это только для того, чтобы предупредить нас, а скорее всего именно меня. Я изложил Портавелю план юного следопыта, но тот, внимательно выслушав, грустно усмехнулся:
– Вперворядь, в колокольню невозможно  пролезть скрытно. В ней нету ни единого окна, а вход – с площади, рядом с ратушей, но там кованая дверь и огроменный замок. А в ратуше расположена ставка бубаевцев, там засели несколько сотен лесных стрелков, бьющих со ста шагов в беличье око. Вдругорядь, вы совсем не разумеете, чево стоит сообразить обманный пожар в граде, возведенном из дерева! Усе догады вашего лазутчика – глупые и скоропалительные.
– Втретьерядь, свободные граждане Эштры могли бы и не отсиживаться по переулкам, ожидая нападения, а сами атаковать захватчиков. Только в пригороде наберется не одна тысяча опытных бойцов, прошедших сквозь военные горнила. Сколько у вас сейчас людей?
– Сотен шесть, и усе рассеяны по граду, обороняют свои улицы. А иных как повелите с насеста стаскивать?! Мы для них – чужаки, нас зараз только и пошлют подале. К тому же очень многие приняли злато, кое щедро раздавалось бандитскими прихвостнями взамен на поддержку. По правде, то злато на поверку оказалось свинцом, так от того же на совести не легче. Они не пойдут воевать. Жители Эштры – простые люди, им боязно и… стыдно.
– Есть другой способ поднять народ, – ответил Таниус. – Четырнадцать лет назад, когда имперский отряд захватил сердце Эйса – городскую цитадель, то повстанцев, готовых умереть за свободу родной страны, тоже было сотни три или четыре. Но каждый из них пошел к своим родственникам, к своим лучшим друзьям и объяснил им простыми и емкими словами, кто как умел, что если они сегодня отсидятся по углам, то завтра беда постучится к ним в дверь. К утру у стен замка стояла многотысячная армия, и враг был разбит силой народного гнева.
– Хороша задумка, стоит и нам так попытаться. А как быть с пожаром?
– Изобразить пожар можно и без помощи огня. Поняли, о чем я говорю? – сказал Штырь.
– О колдовстве, звестимо. Так с тем дело еще хужее – мало‑мальски умелые чародеи обитали на приплощадных улицах, а там вырезали усех поголовно. А на окраине живут токмо шарлатаны, кои не сподобились заработать даже на добрую хату.
– Как минимум одного достойного я знаю. – Я назвал улицу и дом, где жил уже знакомый мне престарелый «смотритель судьбы». – Только не забудьте про щедрую оплату и тащите его прямиком на рабочее место – крышу городского Прихода, что на площади, – оттуда весь город как на ладони. Вы там с ним полегче! поосторожнее, старичок‑то того и гляди рассыплется по дороге. Портавель, собирайте отрады на Звездной улице, главный удар будет нанесен по ратуше, а в это время Штырь вскроет замок, и мы проскользнем в колокольню.
– Разумею, ваш почин сработает, хоть, звиняйте мене за скудоумие, я в него не очень‑то верю. Но мы сделаем усе, чего вы замолвили. Эй, робяты, чево носы повесили, айда заварушку готовить! – гаркнул своим Портавель, и его отряд с топотом унесся в темень переулков.
– Не забывайте, у нас есть дело поважнее, чем драться с бандами на улицах, – сказал я, обращаясь к своей команде. – Пока все относительно спокойно, мы заглянем в «Полумесяц».
– Там же сейчас одни бандиты, – заметил Таниус. – Может быть, стоит подождать, пока они не уйдут из Эштры.
– Теперь, когда эти горе‑воители ушли, могу сказать прямо: я не уверен в том, что они найдут много людей, готовых голой грудью идти под бандитские стрелы. Но даже если наберется достаточно сорвиголов, я видел, как стреляют эти парни из леса. Половина атакующих останется лежать на площади, а другая половина попросту разбежится, в момент утратив боевой пыл. А теперь о главном: если верить в то, что Ласка сказал про своего отца, Бубай прикажет поджечь город сразу после неудачного штурма, в отместку горожанам, и уж тогда утлый «Полумесяц» наверняка сгорит. Именно поэтому мы должны идти туда сейчас.
– Между прочим, мы не сильно отличаемся от бандитов, – подметил Штырь. – У них нет никаких отличительных знаков или паролей, люди из разных отрядов не знают друг друга, в их рядах много новичков. Наконец, в любой армии после трех дней грабежей и беспрерывной пьянки дисциплина отсутствует по определению, и на нас просто никто не обратит внимания. Более того, я проверю путь и зайду в «Полумесяц» с черного хода. Если что‑то вдруг пойдет не так, дам вам знать.
– Тебя уж там точно за своего примут. И все равно риск слишком велик, – упрямо возразил Таниус, но он был в меньшинстве, поэтому, тяжело вздохнув, поехал вслед за нами.
Выбравшись из переулков на Звездную, мы сбавили шаг и старались держаться как настоящие захватчики. Главная улица Эштры была сплошь застроена роскошными особняками городской знати, сюда бандиты устремились в первую очередь. Здесь не осталось ни одного здания с целыми дверями и стеклами, кое‑где до сих пор лежали посиневшие трупы местных обитателей, встретивших смерть на пороге своего дома. Очевидно, все ценное здесь все выбрали уже в первый день нападения, а за второй день мародеры вынесли все то, чем пренебрегли захватчики. На всем пути к площади нам повстречалась лишь парочка престарелых алкашей, с пыхтением тащившая огородную тачку с тяжелым бронзовым львом, снятым с фонтана на площади. Вариантов его использования я придумал лишь два: либо на могилу одному из старичков в дар от любимого супруга, либо в пригородную лавку приема бронзового утиля, причем второй вариант выглядел явно предпочтительнее. В нескольких шагах от площади мы встретили первого бандита. Точнее сказать, нашли: он валялся в канаве, держа в каждой руке по бутылке, упитый до такой степени, что мы поначалу приняли его за труп. Но от «трупа» так круто разило перегаром, даже лошади зафыркали, а мы дружно зажали носы. Да‑а, если дисциплина у них упала настолько,  то у повстанцев есть нехилые шансы на успех.
От «Красна Солнышка» доносился неумолкающий гвалт – там третий день продолжалась грандиозная попойка. Двери таверны были распахнуты настежь, отчего зверские благоухания расползались по всей округе. На террасе второго этажа засел какой‑то поддатый бандюга с зачатками музыкальных способностей – он, изрядно приняв на грудь, вдруг обнаружил, что умеет играть на трубе. Причем трубу для своего убийственного соло злодей подобрал самую большую и уже битый час истязал несчастный инструмент и уши горожан – эти душераздирающие звуки было слышно аж в пригороде.
Впрочем, творческие позывы бандитского концертмейстера были, что называется, «по барабану» его сотоварищам по кутежу–из открытых окон таверны доносились нестройные бравады, а их исполнители были в таком завернутом состоянии, когда уже не соображаешь, что поешь, но петь хочется – душа просит. Под этот трубно‑орущий аккомпанемент кто‑то кого‑то крыл по матушке, и по батюшке, и по козлу драному, для убедительности подкрепляя слова смачными ударами, звонкими или глухими – в зависимости от того, чем попало и по чему. Снаружи, на площадной брусчатке, громоздилась куча пустых бутылок и бутылей, бочонков и бочек – в ней отдыхали те, кто не выдержал беспрестанного возлияния и был вынесен наружу, чтобы дать место другим, алчущим необузданного веселья.
Главный храм Зеленодолья – Эштринский Приход – также был разграблен и теперь исполнял роль конюшни, для злодеев не было ничего святого. Там не наблюдалось никого, кроме коней, конечно, и двух пьяных сторожей, мирно спавших на паперти. Но, продлив взгляд чуть подальше, я, даже невзирая на темноту, заметил подозрительную вещь: над колокольней сгустилось какое‑то марево, сквозь которое едва‑едва просвечивали звезды. Весьма похоже на столб дыма.
Уж не собираются ли бандиты подать сигнал? Но дыма без огня, как известно, не бывает, а в ратуше, расположенной по соседству, было темно и спокойно – вообще с той стороны площади не доносилось ни звука. Возможно, где‑то за колокольней догорает сарай. В таком случае у нас еще есть время для осмотра места происшествия – вот этой самой таверны, на которой луна блестит в свете луны.
По сравнению с разгулом в «Солнышке» расположенный напротив «Полумесяц» выглядел бедным родственником – несколько унылых типов сидели за столиками перед заведением, потягивали пиво и грустно смотрели на своих загулявших товарищей. Это могло означать лишь одно – бандиты были на посту. С их позиции просматривалась вся площадь и вся Звездная, сколько хватало света от редких уцелевших фонарей. А на этих самых фонарях покачивались на ветру «ярмарочные украшения»: ответственный за стрижку газонов, заведующий сушкой белья, контролер кошачьей рождаемости и многие, многие другие…
На нас действительно никто не обращал внимания. Спешившись и оставив лошадей у коновязи, мы вошли в полутемный зал таверны, который освещался лишь жарким огнем в большом камине. Штыря не было, здесь вообще не было ни одного посетителя. Только хозяин, точная копия владельца «Солнышка», уныло крутил вертел с насаженным поросенком, а повар в белом колпаке сидел рядышком на табурете и поливал мясо уксусом.
– Приветствую вас, расследователь Райен, – проговорил повар, продолжая обрызгивать мясо. – Мы уже третий час вас ждем. Свиненок до костей прожарился, а вас все нет и нет. Думали, уж не случилось ли чего? Ну, вот и дождались…
Он резко крутанулся на табурете. Это был Кривой, но… какой‑то совсем другой Кривой – и голос у него был не тот, и манеры, и очень знакомые интонации речи. Кого‑то он мне напоминал…
Время на размышление мне не дали – сзади с шумом захлопнулась дверь, лязгнул засов, щелкнул замок. Таниус молниеносно выхватил меч, но в это время дверь второго этажа распахнулась от удара ноги, и на балкончик над стойкой высыпало с десяток лесных стрелков с взведенными арбалетами. Очевидно, хлипкий балкон не мог держать такую толпу, он заскрипел и зашатался, но мощный опорный столб выдержал возложенную на него тяжесть.
– Капитан Фрай, верните меч в ножны, пожалуйста, – невозмутимо произнес одноглазый бандит. – Вы же знаете, что мои стрелки попадают в цель в девяти случаях из десяти, тем более стреляя в упор. А арбалетные болты с расстояния нескольких шагов прошьют любую броню. Одно резкое движение, и вы оба – покойники.
Таниус колебался несколько секунд, потом спокойно вернул клинок на место, осматривая диспозицию и решая, что делать в таком беспомощном положении. Я взмок холодным потом, явственно ощущая звенящее напряжение тросов и стальные стрелы на лотках, нетерпеливо трепещущие в ожидании крови моего сердца.
Что означает – оба? Трейсин ведь тоже вошел и стоял сзади меня. Я осторожно повернул голову – торговец осторожно пробирался по стеночке подальше от нас. Вот кто нас сюда заманил, змееныш! А я еще надеялся, что для него не все потеряно. Видимо, зря. Похоже, что это для нас все потеряно. Я судорожно осматривал мрачное помещение. Окна слишком высоко, маленькие и зарешечены. За стойкой была еще одна дверь, вероятно, ведущая на кухню. Добраться бы до нее.
– И не пытайтесь, – проследив мой взгляд, предупредил Кривой. – Дверь все равно заперта. Никуда вам не сбежать. Садитесь‑ка лучше на лавочку, выпейте пива и расслабьтесь. Сейчас мы сыграем с вами в очень интересную игру, она называется «Три вопроса». А правила ее таковы: каждый из нас может задать другому три вопроса, и тот, кто первым не сможет правильно ответить, проиграет и получит утешительный приз – в данном случае это будет арбалетная стрела. Если будут даны ответы на все вопросы – все равно проигрываете вы. Я, со своей стороны, обещаю говорить только правду, и вам того же советую – мне о вас уже многое известно, и к тому же ложь я почувствую сразу. Итак, вы согласны?
Вопреки его словам дверь за стойкой не  была заперта! Кривой со своей табуретки этого не видел, но я отчетливо различал щель между дверным полотном и косяком. Проследив еще ниже, я в отсвете камина увидел блестящие глаза, таящиеся за стойкой. Там сидел Штырь, его чудо‑плащ прекрасно маскировал своего хозяина под окружающую темноту, но незаметно вылезти из‑под стойки он не мог.
Что ж, теперь у меня есть туз в рукаве против десяти стальных козырей у противника. Игра неравная, но выбора нет. А пока что выпьем местного пива и послушаем речь того, кто пока правит бал на этой сцене.
– Мудрое решение, – одобрительно сказал Кривой, когда я развалился на лавке и громко щелкнул пальцами. – Эй, хозяин, ты что застыл, как истукан! Не видишь, посетитель ждет! Да и я что‑то проголодался, пора поросеночка под нож!
Эти слова он произнес, глядя на меня и ожидая моей реакции. Не дождался. Трактирщик наполнял кружки из пузатого бочонка на стойке, резал поросенка и раскладывал мясо по тарелкам. За стойку он не заходил, не заметил ни Штыря, ни приоткрытую дверь – видно, не до того ему было. А может, и заметил, но промолчал, определив себя вне игры.
– Первый ход – за вами, господин Райен. Спрашивайте, и я отвечу… может быть.
Сейчас мы проверим, насколько он правдив: в теме, которую я затрону, мне известно многое, но еще больше остается под вопросом.
– Что здесь происходит? Я имею в виду все то, что связано с вашей бандитской армией, запершимися городами Зеленодолья и столицей, отданной вам на растерзание.
– Хороший вопрос. И главное, заданный точно по адресу, полный ответ на него знаю лишь я. Года два назад я, известный разбойник и душегуб, объявленный вне закона в Фацении, Травинате и Зеленодолье, оказался в цепких паучьих лапах Контрразведки данийской Коалиции – самой секретной и опасной организации в нашем мире. Безмерно уставший годами скитаться по городам и странам, скрываться в лесах от облав, я был готов к пыткам, к смерти и вообще к чему угодно. Но только не к тому, что мне самому предложат стать тайным агентом. Конечно, я согласился, мне было просто интересно, что будет дальше. Видишь татуировку на моем запястье? Каждый из агентов носит такого паука, а паутина Контрразведки затянула всю Южную Землю. Стать агентом непросто – новобранцев ждут долгие и тяжелые месяцы обучения и опасных испытаний, причем выживает в них далеко не каждый. Но я прошел через все, и тогда мне дали несколько мелких заданий в качестве проверки – кого‑то похитить, кого‑то устранить и еще кое‑что из того же ряда. Я успешно справился и с этим. Тогда меня назначили командиром маленького отряда из тех же контрразведчиков и дали то самое задание: уничтожить всяческую власть в Зеленодолье, для чего организовать мятежи, восстания и перевороты. В общем, сделать все, чтобы последующее вторжение армии данийской Коалиции в Зеленодолье и дальнейшее установление здесь жесткого порядка было воспринято народом исключительно с облегчением. Насколько я знаю, примерно то же планировалось в Рантии, где Контрразведка организовывала феодальный мятеж, и в Фацении, где ее агенты тайно внедрялись в армейские подразделения. Там и там удар наносился по опоре государства, но в этом краю осуществить нечто похожее не представлялось возможным как раз из‑за отсутствия подобной опоры. Зеленодолье – крестьянская страна, местный правящий класс являет собой трусоватых спекулянтов, сколотивших себе состояние во время войны, а здешние военные формирования немногочисленны и поголовно состоят из наемников. Прибыв в долину и тщательно изучив обстановку, я решил присоединиться к народной армии Бубая. В то время она представляла собой лишь необученную толпу крестьян с командиром‑идеалистом, мечтавшим о всеобщем восстании и о Зеленодолье, свободном от данийского засилья. Тем не менее это уже тогда была грозная сила, которую побаивались в Эштре и принимали в расчет в Травинкалисе. Я вправил мозги Бубаю и обучил его армию всему, что умели мои ребята. В результате уже через год мы фактически правили половиной Зеленодолья. На правление в городах и селах были продвинуты наши люди, платившие дань не Эштре, а в нашу казну, и в нужный момент они запирались в своих селениях, делая вид, что ничего не происходит. И тогда мы наконец решились пощупать столицу за брюшко. Акция планировалась и осуществлялась в течение года, хотя до последнего момента о ней знали лишь двое. Огромные суммы были выделены на подкуп высших городских сановников и командиров наемной армии, охранявшей столицу. Сначала речь шла о дерзком налете, но потом, когда людей у Бубая стало намного больше, возникла идея свержения так называемой «законной» власти и восхождении разбойного короля на зеленодольский престол. До чего же глупой она оказалась – никто не вышел на улицы встречать триумфаторов, занявших столицу без боя, никто их не осыпал цветами, никто не кричал: «Да здравствует народный правитель свободного Зеленодолья Бубай Первый!», хотя на все эти мелочи были выделены немалые деньги. Тогда и сам Бубай понял, что в людских глазах бандит даже в мантии и короне так и останется бандитом и врагом. И он возненавидел горожан, которые, получив аванс, не отработали его. Поэтому он дал своим людям три дня на разграбление города. Эштра в любом случае будет подожжена сегодня утром – это и будет поводом к вторжению в Зеленодолье войск Коалиции, которые уже стоят в Травинате в полной походной и боевой готовности. Так что свое задание я почти выполнил.
В таком случае мы не зря торопились с нападением – до рассвета остается несколько часов. А Кривой и в самом деле захотел сыграть по‑честному – все, что он сейчас сказал, точно укладывалось на пробелы в моих знаниях. И тогда…
– Забыл сказать, – вдруг спохватился Кривой, по ходу своего рассказа успевавший обгрызать поросячью ножку и опорожнять кружку с молоком (удивительно, но бандит оказался трезвенником, то бишь язвенником). – В истории с вашим пленением на лесной дороге имеется некоторая странность. За полдня до того, как вы пересекли границу, в нашу ловушку на тракте угодил небольшой отряд Контрразведки. Их офицер предупредил меня о вашем появлении и довел до моего сведения Высший Приказ Контрразведки: взять живыми или мертвыми двух фаценцев – генерала Альдана Гористока и частного расследователя Мельвалиена Райена.
– Как я понимаю, приказ выполнен не был.
– Но тогда я не знал, кто  ты есть такой, – ухмыльнулся одноглазый бандит, резко меняя спокойный тон разговора на зловещий и переходя на личности. – Зато сейчас…
– То, что я сейчас спрошу, не будет являться очередным вопросом, поскольку ответ не даст мне никакой полезной информации. Тебе не претит с такой легкостью выкладывать мне все свои планы?
– Ха! Ты небось думаешь, с чего бы этот бандюга и шпион вдруг стал перед тобой распинаться? Неужто он решил покаяться и встать на путь истинный? Вот видишь, тебе самому смешно стало… А подоплека здесь такова: во‑первых, я рассказал тебе лишь то, что уже свершилось или свершится так или иначе. Во‑вторых, это вовсе не мои планы, а Контрразведки, а узнать о моих собственных замыслах тебе все равно не удастся. А в‑третьих, у меня есть огромная уверенность, что все, что здесь было сказано и будет сказано, останется при мне, а ты покинешь этот зал ногами вперед. Теперь мой вопрос. Что ты видел в Лусаре?
Об этом он мог узнать только от Трейсина. Я посмотрел на торговца‑предателя – тот закатил глазки, ковырял ногтем стол и нагло посвистывал. Когда он только успел настучать? – ведь с тех пор, как я в его присутствии рассказал о своих приключениях в замке, Трейсин постоянно был у нас на глазах! В таком случае мне тоже стоит вести честную игру. Не утаив ничего,  я рассказал Кривому, что случилось со мной в Лусаре и в его костяном подземелье.
Наверное, из меня получился бы неплохой балагур – к концу рассказа Кривой, забыв про поросенка, ржал, как сумасшедшая лошадь, чуть не падая с табуретки. Трейсин и Таниус впервые слышали мою историю в такой интерпретации, поэтому тоже не смогли сдержать усмешек.
– Да ты, оказывается, комик! – прокаркал заметно подобревший Кривой, давясь от смеха. – Какой талант потеряла сцена! Какая буйная фантазия! Ну ладно, верю, верю. Задавай свой второй вопрос.
Сосредоточив внимание на концовке, он забыл про главный элемент, рассказанный вначале – про видение в имперском Храме. Ну и ладно, нашим легче. Зато теперь, когда Кривой в таком приподнятом расположении духа, он с легкостью даст ответ на мой главный вопрос.
– Я бы хотел спросить хозяина, не останавливалась ли год назад в «Полумесяце» девочка лет четырнадцати по имени Лусани, в сопровождении мужчины по имени… Трейсин, как звали твоего бывшего охранника?
– Сволочь, в натуре! – прошипел Трейсин, приложив ладонь туда, где когда‑то были зубы. – Васюком его звали, – опомнился он, вздрогнув под недоуменным взглядом Кривого.
– На заданный вопрос могу ответить и я. Вообще‑то ты не должен был выйти на «Полумесяц». И не вышел бы, если бы Трейсин не проболтался со страху. С другой стороны, признаюсь, что я не предполагал такого исхода: расследователь Райен оказался настоящим мастером допроса, и в какой‑то момент страх этой заячьей души перед немедленной карой пересилил страх перед грядущими муками. Признаюсь, тут я тебя недооценил…
– Из чего следует, что все им сказанное – правда, – подытожил я. – Но я так и не услышал внятного ответа.
– Терпение и еще раз терпение, уже недолго осталось. Так вот, в начале мая прошлого года я, тогда еще именовавшийся Остроглазым, и двое моих бойцов жили в трактире
«Полумесяц» и изучали обстановку в Эштре на предмет возможного нападения на город. И все у нас было спокойно, пока однажды вечером сюда не явилась упомянутая тобой парочка. Неприятности начались сразу же – пока мужчина стоял у стойки и говорил с хозяином, кто‑то срезал у него кошелек. Девчонка сразу показала на нас, и в принципе она была права. Тогда этот Васюк сделал большую глупость – он вытащил меч, врезал плашмя промеж глаз одному из моих людей и приставил лезвие к горлу второго. Но я для моих ребят – как отец родной, и я не могу допустить, чтобы над ними так издевались! Я вежливо попросил буяна успокоиться, а когда он послушался и убрал меч, легонько ткнул перышком под ребро. Вот и все – никаких проблем! Только почему‑то девчонка этого не поняла – она откуда‑то вытащила здоровенные стальные ножницы и кинула ими в меня. Вроде обыкновенные ножницы, а полетели быстрее любого метательного ножа! Я дернулся в последний миг, потому и жив остался, – лезвие сломало мне нос, лицевую кость и выбило глаз. Вон до сих пор след от них на камине остался – словно кувалдой приложились.
Эту выбоину размером с детскую голову сделали ножницы?! Я посмотрел на хозяина, и тот утвердительно кивнул.
– Тогда мои мальчики набросились на гадкую девчонку, – продолжал Кривой, обгрызая поросячье ребрышко, его щека под выбитым глазом нервно задергалась. – Они бы ее на ремни порезали, да, на ее счастье, заступники нашлись – один из наших же агентов, шпионивший в Эштре под видом наемника, и еще какой‑то полоумный священник из храма напротив. Они моих ребят, того… порешили. Меня не тронули – я мертвым притворился, да и выглядел убедительно – весь в крови. А та троица сразу же покинула «Полумесяц» и скрылась из города, и об их дальнейшей судьбе мне более ничего не известно.
Мое чутье меня не обмануло – вокруг Лусани все плотнее и плотнее закручивается занятный и интригующий сюжет. Девочка с чудесными ножницами, идущая неведомо куда, таинственные спасители, поверженные злодеи. Прямо как в приключенческом романе!
– Теперь мой вопрос. Что ты нарыл в колдовской башне в Эйсе перед тем, как она развалилась?
Про то, что я был там именно в момент разрушения, знал только Таниус, собственно, и спасший меня от верной смерти. Ну и еще…
– Ничего полезного я там не нашел, кроме ахинеи из уст сумасшедшего слуги, которую я сейчас припомнить не в состоянии, медного горшка, о предназначении коего я гадаю до сих пор, стальной пластинки, рассеивающей магию, и надписи «ЛУСА…» на письменном столе, которая, вероятно, является обрывком слова «Лусар». Но ты никак не мог знать о том, что я был в башне тогда! Поэтому сам собой возникает мой третий вопрос. Кто ты?!
Вместо ответа он взглянул мне в глаза. Нет, не в глаза, глубже – прямо в душу. Это был Он. Тот самый маньяк‑убийца, проклятие рода Гористоков, который вернулся из‑за грани, чтобы отомстить мне; тот, кто был Тьмой в разгромленной башне Аргхаша; тот, который был волком‑призраком в мерзлой пустыне Волчьего Плато.
– Да, изначально я – тот, о ком ты подумал, – с легкой усмешкой кивнул одноглазый бандит. – Я действительно вернулся оттуда, откуда никто и никогда не возвращался, и на то у меня была очень веская причина – добраться до тебя. К сожалению, бродячему духу оказалось очень непросто найти себе подходящее вместилище в этом мире, поэтому два моих первых воплощения были неудачными. Сначала я попытался вселиться в слаборазвитый мозг чародейского служки, но выяснилось, что вторжение в человеческий разум без согласия его хозяина вызывает раздвоение сознания и последующее безумие. И все же кратких мгновений просветления мне хватило, чтобы проследить за тобой и благодаря памяти и знаниям чародейского прислужника найти наилучшую форму для того, чтобы вновь и как можно скорее встать на твоем пути. Я выбрал, как мне казалось, самый опасный экземпляр – мертвого волка с человеческой душой, способного убивать одним лишь взглядом. Однако здесь я снова просчитался – оказалось, что это ужасное чудовище действительно некогда было человеком, и человеком великим для своего времени, но за сотни лет пребывания в облике волка этот несчастный деградировал до такой степени, что его разум уже немногим отличался от волчьего. Поэтому, заделавшись волком, пусть даже и сверхъестественным, я оказался сильно ограничен в умственных способностях, и именно эта слабость не позволила мне разобраться с тобой в схватке на Волчьем Плато. Поэтому я даже был рад, что безмозглую тварь упокоили, поскольку в недрах ее призрачной памяти я уже приметил кое‑кого, кто согласился бы на сотрудничество со мной и мог бы изучить тебя, так сказать, вблизи.
– И этот «кое‑кто» является… – Тут я взглянул на Трейсина, занявшего столик в углу и тщетно ожидавшего, что и ему принесут чего‑нибудь поесть.
– Молодец, сообразил! – слегка поаплодировав, воскликнул одноглазый. – Кстати, хвалю и за то, как скоро ты догадался о том, что серебро сгорает именно в моих руках. Только ты немного опоздал с проверкой – я вовремя успел покинуть это тщедушное создание, и уже в мое отсутствие этот пес с перепугу наболтал лишнего. Ну и бес с ним – волкодава из шавки все равно не сделать… Апорт, предатель! – азартно крикнул Кривой, запустив в купца мослом. Тот ловко поймал его на лету и принялся обгрызать, услужливо поглядывая на своего «духовного» покровителя. – Хорошая собачка, только трусливая, а стало быть, ненадежная. Пустим ее на мясо… штурмовое!
Трейсин весь затрясся, выронил кость, жалобно заскулил и заплакал. Сейчас он и в самом деле очень был похож на забитого пса, ожидающего очередной удар сапогом под дых.
– Да шучу я! Шучу! Хватит ныть, ты мне еще пригодишься. Кто же я есть такой? Я играю заблудшими душами – теми, кто жаждет власти, богатства, славы и готов ради этого пойти на многое. Я предлагаю им силу и решимость для достижения цели. Если они принимают предложение, то я и они становятся единым целым, а наша память, равно как и наши желания, также становятся общими. Думаю, что я ответил на твой вопрос.
– Думаю, что нет. Я хотел услышать про твое внутреннее содержание, а не про то, как ловко ты перекидываешься из тела в тело. Кто ты есть по сути своей?
– Ох и глубоко же ты копнул, копая себе могилу… Твой последний вопрос – очень важный. Даже можно сказать, ключевой. Но сейчас я не могу ответить на него, поэтому… Поэтому ты – проиграл.
– Стоп, минуточку! Согласно правилам, ты  не ответил, значит, ты.  – проиграл!
– Правила в этой игре устанавливаю я! Я же их и меняю, когда захочу. Вы,  проиграли, Райен, умрите с миром! Стрелки!..
Последнее слово он выкрикнул с надрывом – следуя моей беззвучной команде, в этот миг на него из‑под стойки молнией бросился Штырь. И стрелки среагировали моментально – десять арбалетных болтов ударили в спину маленького вора, этот удар бросил его на Кривого, успевшего вскочить, но не успевшего выхватить оружие. Оба, зацепившись за табуретку, рухнули в бушующее пламя в камине.
Последующие события менялись посекундно: моя мысль еще не оформилась в слова, а серебристые браслеты уже передали ее – Таниус, вновь выхвативший свой двуручный тесак, рванулся к стойке и с раскрутки ударил по столбу, на котором держался балкон, прорубив бревно больше чем наполовину. Меч намертво застрял, Таниус не мог вытащить его, а наверху арбалетчики уже вновь взводили свое оружие. И тогда капитан Фрай применил такой же прием, каким он вышиб дверь моего дома, – он разбежался, подпрыгнул и врезался плечом в поврежденное место.
Столб не вынес удара бронированной туши и с треском переломился, а Таниус на ходу пролетел еще дальше и с грохотом врезался в стойку, сломав ее и обрушив на себя полки с бутылками. Поверх всего этого рухнул балкон, лесные стрелки посыпались сверху, как горох, а на них, в свою очередь, упала лестница, которая верхним концом держалась на балконе. В довершение всего в эту же кучу обрушился дверной косяк второго этажа вместе с куском стены. Было совершенно непонятно, что происходит в завале и туче известковой пыли, но, судя по стонам и воплям, кто‑то там еще был живой.
В зале остались только я и Трейсин. Не спеша я достал арбалет, взвел его, положил на стол, то же проделал со вторым.
– И что мы теперь будем делать? – тихо спросил я его. – Может, исповедуешься перед смертью?
– И не надейся, я тобе не страшусь! Я тобя ненавижу! – прошипел Трейсин, пробираясь к входной двери. – Да, то я потравил Лусу! То есть идея та была не моя, то решил Он, удостоивший мой ничтожный разум своим явлением. Но я не противился, я ненавидел их усех, моих родичей: дядек и теток, сестер и братовьев, они были усе таки правильные, благопристойные – аж до тошноты. Они погнали мене из деревни токмо лишь за то, что я, младой двадцатилетний парнишка, чуток побаловался с масенькой дивчиной. Они обрекли мене на пожизненные скитания и страдания. Однако ноне они усе мертвы – Он подсказал мене, что вытяжка упокой‑травы сходна с водой и ничуть не пахнет, а ежели ее выпить, так через день станется страшная смерть. И я сделал то! Я стал могучим! А ты, ничтожество, ты усе испоганил! Ты вынудил мене предать Его, и засим я обречен на вечные муки. А может статься, и нет, Он же сам сказал, что я ему еще пригожусь! Может быть, я убью тобя, и тогда он мене простит?.. О нет, ни теперича! – поправился Трейсин, когда я навел на него арбалет. – Опосля когда‑нибудь. А теперича я повернусь и уйду, а ты не станешь стрелять мене в спину, потому как ты – хороший герой!  Бывай, борец за добро и справедливость! Эй, там, отоприте, тут уже усе свершилось! – затарабанил он в дверь. – Да что ж там творится?
А снаружи и в самом деле что‑то творилось. Уже минут пять из‑за входной двери раздавался гомон, словно там стояла целая толпа. Внезапно все утихло, раздался тяжелый топот двух десятков ног и звучное: «Йэ‑э‑эх!» От могучего удара дверь вылетела вместе с косяком и частью стены и рухнула на пол, весь зал заволокло белой пылью. Тут я ощутил чувство глубокой благодарности к строителям‑халтурщикам, строившим этот хлипкий домик. Спасение пришло, хоть и не совсем вовремя.
Людская река хлынула в кабак. Бригада, вынесшая дверь настоящим штурмовым тараном со стальной головой барана на оголовке, тщетно пыталась развернуться и вынести бревно – через минуту здесь было уже не протолкнуться. Сквозь пеструю галдящую толпу пробился Портавель, который теперь, в гравированном панцире и с пучком страусовых перьев на каске, гораздо более походил на командарма.
– Успели, успели! – завопил он радостно. – Наши люди узрели, как вас споймали в «Полумесяце», так мы и ломанулись досель, что было мочи. Ну как, все живы? А где твои друзья: здоровяк в броне, масенький в чудной накидке и хитрый с покоцанной рукой?
Таниуса откопали под завалом и привели в чувство.
– Кости целы, стало быть, оклемается! – заявил Портавель, ощупавший раненое плечо.
Латы спасли капитана Фрая, но наплечник, сломавший столб, был смят, и рука висела плетью, что вызывало некоторые сомнения в его боеспособности. Впрочем, Таниус достаточно быстро пришел в себя – через пяток минут он уже твердо стоял на ногах, очищая свой широкий меч от винно‑известковой грязи. Конечно, теперь про использование двуручника и речи не могло быть, поэтому капитан выбрал себе новое оружие – короткий пехотный клинок, позаимствованный у одного из поверженных бандитов.
А как же Штырь? Оказалось, он из последних сил успел выползти из камина – чудо‑плащ спас его от огня, сгорев почти полностью. Один болт пробил ему руку, другой – зацепил ногу, семь торчали… нет, не в спине! Находчивый малек привязал ремнями к спине толстую дубовую доску от стойки – все болты застряли в ней. Раны были не опасны, но, конечно, ни в каком прорыве в колокольню он теперь участвовать не мог. Значит, замок на колокольне нам придется ломать самим и с помощью подручных средств.
Я осторожно подошел к потухшему камину, где лежал Он, а точнее, то, что от Него осталось после принятия огненной ванны. Трудно сказать, что именно в этот раз убило моего Врага: то ли огонь, вцепившийся в своего исконного врага мертвой хваткой, то ли кинжалы Штыря в его груди, то ли одинокая арбалетная стрела, торчавшая изо лба обгоревшего черепа. Может быть, все сразу. Так или иначе, он получил свой утешительный приз, а я – остался победителем. Надолго ли?
В это время сквозь толпу протолкался хозяин «Красна Солнышка», облаченный в кольчугу и державший в руке окровавленную двуручную секиру.
– Левое кррло выполнило свою боевую задачу, понимаешь! – доложился он Портавелю. – Мы перрбили всех урр‑дов, засевших в соборре и в моем заведении! А где этот недоносок, что по недоррзумению Небес стал моим брртом?! – заорал он.
– Я зде‑е‑есь! – донесся жалобный голосок из темного угла, а затем оттуда на четвереньках выполз и его обладатель.
– Иди‑ка, иди сюда, сейчас твой бррт научит тебя уму‑ррзуму, понимаешь! Вот тебе пустой ррстворр, вот тебе ррзбав‑ленное пиво, вот тебе «дешево и серрдито», а вот тебе за то, что обслуживал бандитов, покуда твой бррт с ними воевал! – С этими словами воинствующий толстячок отвешивал звучные оплеухи неразумному родственнику.
– Я больше не буду‑у‑у! – заныл побитый трактирщик.
– Теперрь уж, конечно, не будешь! Надевай доспех, бер‑ри в ррки меч и вперрд – Ррдину спасать, понимаешь!
На войну, как на войну: перед выходом я навьючил на себя все свое оружие – шестопер за поясом, данийский кинжал – в голенище сапога, один арбалет – в руках, второй – за спиной. Кстати, я забыл про Трейсина! Он остался где‑то там, под грудами кирпича и упавшей дверью, по которой потом прошлись десятки ног. Теперь, наверное, в блин превратился, хотя с этого змееныша станется в щель промеж досок забиться. Дай‑ка я проверю…
Но в этот момент звонко треснула потерявшая опору балка притолоки, и я поспешил выскочить из разваливающегося кабака. Оказалось, вовремя – через минуту внутри что‑то загрохотало и обрушилось.
Снаружи было множество людей – тысячи три или четыре, и народ продолжал прибывать. Шли все, кто мог держать оружие: и закаленные в боях ветераны прошлой кампании в кольчугах и латах, заботливо хранившихся в промасленных тряпках на случай новой войны; и крепкие дедки, убеленные сединами, но уверенно сжимавшие в узловатых, мозолистых руках боевые топоры; и необстрелянная молодежь с луками и охотничьими ножами за поясом. Были даже женщины – чтобы оттаскивать раненых с поля боя. Кто‑то принес старый имперский штандарт с солнечным Лотосом. И еще я заметил одну необычную вещь – практически каждый нес с собой плоскую плетеную корзину из ивовых прутьев, в каких местные хозяйки сушат бобы и фасоль по осени.
– Моя догада! – похвастался Портавель. – Эти корзинки ихние стрелы не могут пробить, стало быть, потерь на площади у нас случится немного. А еще мы сыскали единственного уцелевшего обитателя ратуши, он разумеет там усе ходы и выходы. Вот он.
Из‑за богатырской спины Портавеля вылез уже знакомый мне распорядитель по распространению книг. Вид у него был воинственный и забавный – маленький, худенький, в очках с толстыми линзами, чиновник был одет в плетеную кольчугу, доходившую ему чуть ли не до колен, и нес на плече тяжелую металлическую линейку, которой вполне реально было проломить голову.
– На мене светильника недостало, вот бандюки мене и пустили, дав пенделя под зад! – воскликнул очкастый книжник, воинственно размахивая линейкой. – Но я им жестоко отомщу, те злыдни спалили градские архивы и дедулю архивариуса заедино! Сбоку ратуши, супротив колокольни, имеется второй выход – запасный. Там хоть и усе завалено древним хламом, но несколько людин могут пролезть. Засим – поглядывайте туда!
– Держи, вояка! – Я отдал очкарику «Имперскую историю Южной Земли», которую таскал с собой все это время, но так и не удосужился дочитать. – Первая книга для нового архива.
– О, то есть весьма редкая и дорогая книга! Благодарствую! – воскликнул он и долго жал мне руку.
– А вот и колдуна влекут! – закричали в толпе.
Старый кудесник, наверное, впервые в жизни удостаивался такой почести – его несли в шелковом, расшитом золотыми птицами паланкине городского головы. Спустя четверть часа «смотритель судеб» появился на площадке под куполом храма и начал нараспев читать заклинания. Тотчас со всех сторон озарилось небо, а над кварталами за ратушей появились языки пламени.
– Во здорово колдует, совсем как настоящее! – прицокнул языком Портавель. – Теперича и нам пора. Токмо вот еще что. Посредь нас нету ни единого благородного, усе отряды – разноплеменные и слушают токмо своих старшин. Нас некому вести на приступ, у нас нету единого знака, а без него люди могут дрогнуть в тяжкий миг. Вы разумеете, о чем я? – Он кивнул на Таниуса, который уже вполне отошел от удара, хотя и держал руку на перевязи.
Таниус задумался, но потом согласно кивнул. Он пошел туда, где стояли передовые отряды, взял по дороге имперское знамя и залез на барельеф фонтана.
– Ти‑ихо! – заорал что было мочи Портавель. – Пускай все услышат!
– Граждане Эштры, слушайте меня! – крикнул капитан Фрай, размахивая штандартом. – Здесь собрались самые разные люди: фаценцы и зеленодольцы, хигги и ундоты, ранийцы и травяне . Пусть мы – дети разных народов, но нас объединяет одно – единая вера! И общий враг, притаившийся там, под покровом ночи. У каждого народа есть свой боевой клич, с которым они идут в смертельный бой, но есть один, общий, который знают все. Пусть давно нет Империи и никто не хочет ее возрождения, но ее слава и доблесть наших предков поведут нас к победе. И я призываю: Пламенем Солнца, Именем Света, Империя!.. 
– Вперед!–  грохнуло тысячекратное эхо.
Мостовая содрогнулась от мерной поступи отрядов, плотным строем двинувшихся в другой конец площади, откуда сквозь черные оконные проемы ратуши на нас смотрела смерть. Я пристроился на фланге, поближе к колокольне, подальше от первых рядов. Рядом со мной семенил специалист по книгам, прижимая мой подарок к груди, словно это был любимый ребенок. Таниус, примерившийся к своему новому мечу и уже исполнявший им сложные фехтовальные приемы, быстро вошел в роль заводилы и уже хотел пойти перед строем, но я его одернул и показал на место впереди меня.
У нас была другая цель – теперь, в свете искусственного огня, в городском небе высветилось нечто совсем невообразимое: над башней колокольни, качаясь и подергиваясь, кружился узкий черный смерч, воронка которого терялась в темноте звездного неба. При каждом взгляде на этот странный хобот замирало сердце, а по спине неизбежно пробегала дрожь. И нам предстояло идти именно туда…
Сзади раздался страшный грохот – это окончательно рухнул «Полумесяц». Ветер дул с запада, и едкая известковая пыль густым облаком накрыла площадь, спрятав повстанцев от зоркого вражеского глаза под плотной белесой пеленой. Это нам тоже на руку.
Три сотни шагов до ратуши. Седоусый ветеран, шагавший в первом ряду, затянул «Щит к щиту» – песню, с которой ходили в атаку наши отцы и деды:

Бескрайняя ночь над землею ложится,
Но путь в темноту нам указан судьбой,
И в звездном сиянии неба свершится
Триумф легиона – решающий бой.
Пусть наш капеллан прочитает молитву,
Чтоб слово святое сомкнуло уста,
А в полночь начнется последняя битва,
Итог подведет роковая черта.

Две сотни шагов до ратуши. В темноте одиноко щелкнул лук. Стрелок еще не мог видеть нас, потому ориентировался по слуху и все равно попал – ветеран рухнул на брусчатку, сжимая стрелу в груди, но песню подхватили сотни других.

Щит к щиту, наша кровь горяча,
Сталь на груди жаром сердца согрета,
Щит к щиту, наши пульсы стучат
Пламенем Солнца и Именем Света.
Щит к щиту, все решится сейчас
Пламенем Солнца и Именем Света!

Полторы сотни шагов до ратуши. Воздух вспорол вой стрел, некоторые из них нашли свои жертвы. Имперский штандарт впереди покачнулся и упал, но тут же вновь вознесся над толпой.

Любые удары мы вынесем стоя,
С презреньем глядя своей смерти в глаза,
Священный девиз легионного строя –
Полшага вперед и ни шагу назад!
И мы не приемлем иного удела,
Над нами – лишь неба предвечный закон,
Мы будем сражаться за правое дело,
Трубите атаку – вперед, легион!

Сто шагов до ратуши. Повстанцы перешли на бег. Стрелы бьют все точнее, павших все больше. Одна из них пробила плечо хозяина «Солнышка», он осел в пыли на мостовой, но «трусливый» брат подхватил выпавшую секиру и встал в строй на освободившееся место – пламя мести мерцало в его глазах.

Щит к щиту, в этот сумрачный час
Наша задача – дожить до рассвета,
Щит к щиту, ночь взорвется для нас
Пламенем Солнца и Именем Света!
Щит к щиту, все решится сейчас
Пламенем Солнца и Именем Света!*

* То, что в книге называется песнями, песнями и является, и мелодия к этим текстам тоже имеется. – Примеч. авт. 
Два десятка шагов до ратуши. Строй сломался, пропуская таранную бригаду, и та с разбега врезалась в окованные медью решетчатые ворота. Двери устояли. Стрелки с верхних этажей продолжали осыпать толпу стрелами, но наиболее рьяные повстанцы, побросав щиты‑корзины, уже полезли в высокие стрельчатые окна первого этажа, прямо на бандитские клинки. Рогатый таран гулко грохал по трещавшим воротам – его направляли уже человек тридцать. Каждые несколько секунд кто‑то из них падал, пронзенный стрелой, но таранную команду прикрывали корзинами со всех сторон, и она продолжала свой нелегкий труд. Наконец толпа радостно взревела – одна из створок сорвалась с петли, и в образовавшийся проем хлынули десятки храбрецов.
– Таниус, к колокольне! – взвизгнул я, заметив, как от боковой стены ратуши отделилось несколько теней. – Лови арбалет!
Приходилось рисковать, подставляя спины под вражеские стрелы, но из окон по нам так никто и не выстрелил – схватка шла уже внутри ратуши. Четверо открывали замок, двое бросились нам наперерез, стреляя на ходу. Их стрелы отскочили от нагрудника Таниуса, оба наших выстрела нашли цель. В привратном зале колокольни еще двое бандитов, выхватив клинки, преградили нам путь. Таниус атаковал сразу обоих и разделался с ними несколькими ударами, а я оказался в нескольких шагах от Бубая, который держал в руке факел и неуклюже карабкался по лестнице. Если он доберется до костра наверху – город погиб.
Три секунды – трос натянут, две секунды – болт уложен, одна секунда – прицел наведен. Выстрел! Но в эту последнюю секунду впереди что‑то метнулось, заслонив цель. Бубай скрылся за строительными лесами, а у лестницы остался лежать… Ласка?!
Этого не должно было случиться. Мальчик, ты не должен был этого делать!
– Вот мы и встретились снова, теперь уже в последний раз… Вы же обещали, что не будете его убивать… – прошептал он. – Сегодня, часа три назад, на отца снизошло просветление, и он рассказал мне, что им управлял темный дух. Это он убедил его разграбить и разрушить город и в ореоле боли и страданий принесенных в жертву людей открыть врата в Бездну Тьмы. Злой дух отправился на расправу с вами, Райен, но пообещал вернуться. И вернулся. Теперь отец обезумел – второй раз его рассудок не вынес вторжения. А со мной все кончено – рана смертельна… Я понимаю… вы должны спасти город и весь этот мир, но… пожалуйста, не убивайте папу, если сможете…
Где‑то наверху, на лесах, Таниус рубился с Бубаем, а я сидел и смотрел в широко раскрытые глаза Ласки. Этот по‑детски наивный взгляд, устремленный в вечность, я запомню навсегда. Я не могу побыть с тобой дольше – мне нужно идти наверх, ударить в Отец‑Колокол, спасти город и… защитить мир.
В колокольной шахте не было ни одного окна, поэтому мне приходилось подниматься на ощупь, лелея слабую надежду, что очередная ступенька окажется на месте. В воздухе, и без того спертом от свежей краски на стенах, витал густой сладковатый трупный смрад, от которого постепенно начинало мутить. Время от времени мои ладони касались липких и влажных пятен еще не присохшей крови, и чем выше я поднимался, тем больше ее было на ступеньках и перилах.
Жертвы принимали смерть наверху, а потом их сбрасывали вниз – к этому заключению я пришел после того, когда холодная рука, свисавшая с лесов, «обласкала» мое лицо, а минутой спустя я едва не скатился с лестницы, оступившись о мертвое тело.
Наконец я все‑таки дополз до звонницы. Огромная поленница, залитая смолой, так и не дождалась своего поджигателя. Факел Бубая, разрубленный и потухший, валялся в стороне – в последний момент капитан все же успел преградить путь врагу. И теперь поединок был в самом разгаре. Бандитский атаман ревел и рычал, как бешеный зверь, ожесточенно размахивая тяжелым убойным топором, при этом разнося вдребезги хлипкую ограду шахты и выбивая снопы искр из каменных стен. Капитан Фрай успевал лишь уклоняться от смертоносного оружия и постепенно отступал, по‑видимому, пытаясь измотать могучего противника.
Я благоразумно обошел побоище гигантов (ведь затопчут и не заметят) и, искоса поглядывая на схватку, принялся изучать странные и страшные вещи, открывшиеся моему взору. Здесь, на высоте птичьего полета, в отблесках иллюзорного пожара, свет и мрак в агонии метались из стороны в сторону, не давая зрению приспособиться и подробно рассмотреть что‑либо. Но в стремительной пляске теней мне все же удалось отметить некоторые детали. Вся площадка колокольни была залита кровью, а к ее стенам гвоздями были прибиты отрубленные ладони и вырванные языки. А еще на камнях кровью же были нарисованы угловатые зловещие символы, образовывавшие колючие узоры и уродливые кособокие гексаграммы, – все это безумное художество сплеталось в сплошное кольцо, идущее вдоль внутренней стены звонницы. Это и есть Врата Бездны? Тогда…
Я поднял глаза к крыше. Крыши не было. Звезд не было. Неба не было. Я стоял на дне бесконечной трубы, раскручивавшей свои колышущиеся границы ввысь – туда, где тоскливо мерцало черное пятно. И этот кусочек сплошного мрака медленно опускался ко мне. А может, это я поднимался к нему? В сознании опавшей листвой зашелестели отзвуки чьих‑то голосов, обрывки фраз…
Нет, наверное, не стоит мне глядеть туда. Я опустил голову, но приближающаяся и растущая Тьма осталась перед глазами, и я отчетливо услышал стук своего сердца, и с каждым ударом он становился громче и реже. Отзвуки голосов наложились друг на друга и слились в единый, навязчивый призыв:
«…Сюда… иди ко мне… я жду тебя… я люблю тебя… ты на верном пути…»
Ах ты, напасть какая! И тогда я закрыл глаза, но с ужасом понял, что все еще продолжаю лететь по призрачному коридору прямо в распахнутые объятия Тьмы, навстречу этому сладкому, неодолимому зову. Непроглядная черная пелена расползлась уже на половину моего взора. Сердце колоколом ударило в последний раз, и время прекратило свой вечный бег…
– Не смотри‑и туда! – резануло по ушам пронзительным визгливым диссонансом, Свет и Тьма одновременно метнулись мне в глаза, и, летя в никуда, я почувствовал: только что мне ощутимо заехали в ухо.
– Спасибо тебе, конечно, что прямо из Бездны меня вытащил, но зачем же по голове‑то бить?! – тут же придя в себя, обратился я к Таниусу.
Но в этот миг на нас обрушился ураган под названием «разъяренный Бубай». Лезвие его ужасного оружия устремилось прямо ко мне, и тогда капитан Фрай, отбрасывая меня свободной рукой, другой был вынужден отражать удар, отразить который был не в силах. Огромный топор, с размаху столкнувшись с лезвием меча, выбил из него искры, срубил кусок гарды и ударил Таниуса по здоровому плечу, смяв и изогнув стальной наплечник, словно листок бумаги.
От такого сокрушительного удара правая рука капитана совершенно вышла из строя. Теперь поединок медленно превращался в убийство – Таниус, перехватив меч в левую, пока более‑менее действующую руку, поспешно отступал, едва успевая увертываться от ударов озверевшего громилы. Кажется, пора и мне вмешаться. Извини, Ласка, теперь у меня нет выбора, иначе твой бывший отец, а ныне исчадие Тьмы, загоняет моего друга до смерти.
Вытащив из‑за пояса шестопер, я осторожно подкрался с тыла и, улучив момент, изо всей силы врезал Бубаю по затылку. Нормальный человек от такого удара свалился бы как подкошенный. А у этого то ли череп толстый, то ли живучесть повышенная – Бубай только мотнул головой и отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. От такой отмашки я отлетел в сторону шагов на шесть и крепко приложился головой об стену, аж звездочки в глазах замелькали. Таниус успел воспользоваться моментом и проткнул противнику плечо, несколько уравняв шансы. Но, оказалось, этим он только разозлил Бубая – его удары стали еще размашистей.
Ну да, ведь эту нечисть просто так не убьешь. Только сталью и огнем сразу. Или… сталью и магией. Зачарованный кинжал – им, что ли, попробовать?
Опять мне не дали времени на размышление – Таниус споткнулся и вынужден был блокировать топор своим иззубренным мечом. В этот раз клинок сломался, как тростинка, но лезвие топора отклонилось и, оставив глубокую вмятину на боку капитанского доспеха, воткнулось в пол.
Пока Бубай размахивался для последнего удара, я в прыжке всадил данийский кинжал ему промеж лопаток. По самую рукоятку. Может быть, кодекс чести хорошего героя и запрещает наносить удары исподтишка, в спину, но в тот момент мне на это было глубоко наплевать.
До чего же живуч этот монстр – его проткнули кинжалом чуть ли не насквозь, а он вновь поднял свой топор и бросился на меня, но, на мое счастье, запутался ногами в колокольных веревках и растянулся во весь рост. Топор падал как раз мне голову, я вовремя успел отмахнуться шестопером, с которого срезало маковку словно бритвой. Топор отлетел на леса, а я едва не последовал за ним.
Бубай, хрипя и обливаясь кровью, поднялся и в этот раз. Что‑то странное происходило с ним – с зачарованного клинка волнами стекало синее пламя и охватывало могучий торс языками волшебного огня. Трубя, как раненый слон, Бубай попытался дотянуться до спины, на которой разгорелся настоящий костер. И не смог – руки оказались коротки!
Наш час настал! Таниус, собравшись с последними силами, вновь применил свой знаменитый «удар на лету», с разбегу опрокинув бандитского главаря в колокольную шахту. «Живой факел», издав предсмертный вой, проломил ограждение, сверзился вниз и долго падал, рассеивая темноту, сшибая и ломая леса по пути, пока его полет не остановила веревка. По иронии судьбы, Бубай зацепился за канат Отца‑Колокола, и теперь тот гулко бухал, звоня набат и возвещая отступление банды из города.
С первым же ударом что‑то дрогнуло в воздухе над колокольней. Осторожно, готовый тут же отскочить и треснуться лбом о стену, я поднял глаза вверх. Надо мною раскинулось чистое звездное небо, заметно полинявшее в преддверии восхода.
Это была моя  победа. Сандра, Таниус, Штырь – все они раз за разом спасали сыщика‑неумеху от смерти, побеждая Его, но Он воскресал и с каждым разом становился сильнее. Теперь я сам нанес смертельный удар врагу, и это должно отправить его в небытие – от сраженного разбойного атамана не осталось вообще ничего. Тело, одежда и даже зачарованный кинжал – все сгорело дотла синим пламенем.
Путь в Бездну исчез, словно его и не было никогда, – вероятно, после гибели Игрока оборвались какие‑то важные связи, без которых врата во Тьму не могли существовать. Вот, оказывается, каковы были истинные планы духа, вернувшегося из‑за грани, – выпустить силы Тьмы в наш мир и превратить его в преисподнюю. Конечно, это страшно, но… ничего загадочного в этом уже нет, намерения темного засланца на деле оказались совершенно предсказуемыми и до скуки банальными.
Спустившись с колокольни, я сразу же окунулся в бурлящую толпу ликующих горожан. Вместе с непрестанным шумом, исходящим из сотен галдящих и вопящих глоток, на меня нахлынуло какое‑то благодушное отупение, словно бы перегруженный мозг отказался осознавать все то, что ему предлагают. Поэтому события последующих нескольких часов отразились в моем сознании обрывочно и статично, словно картинки из книжки.
Водруженный над взятой штурмом ратушей, вновь над столицей, как и четырнадцать лет назад, реял имперский флаг – символ победы. Солнце на его полотне освещали лучи настоящего солнца, взошедшего над свободным городом.
Банды, лишившись предводителей, под колокольный звон незаметно исчезли из города, не пытаясь его поджечь. Их не преследовали – весь народ стекался на центральную площадь, которая к полудню была уже полностью заполнена: люди смеялись, плакали и чествовали победителей. Портавеля принародно избрали новым мэром – хоть и туповат малость, зато честен, сметлив и по части мздоимства знает меру.
Старый маг‑пожарник за свои подвиги получил лучший дом в Эштре, но особенно он радовался тем колдовским причиндалам, которые ему натащили со всего города восторженные почитатели его судьбоносного таланта. Братья‑трактирщики решили работать сообща в «Красном Солнышке», а на руинах «Полумесяца» установить памятник спасителям Эшт‑ры. То есть и мне в том числе!
Я встретил и распорядителя по книгам, назначенного главой администрации Эштры, который тут же заключил меня в цепкие объятия. Воинственный очкарик успел поучаствовать в бою – на его чертежной линейке запеклась вражеская кровь, а в подаренной мной книге, которую он использовал вместо Щита, застряла бандитская стрела. Приятно, когда твои подарки спасают людям жизнь…
Широко улыбаясь и пожимая руки каждому встречному, мыслями я вновь и вновь возвращался к моему многоликому и бестелесному врагу. Наверное, Игрок еще тогда, в колдовской башне Эйса, понял, кто  может стать препятствием к осуществлению его замыслов (здесь я скромно намекаю на себя). Потому он, с одной стороны, так настойчиво старался меня убить, а с другой – осторожно пытался выяснить, с кем имеет дело. Возможно, сам Игрок в некотором роде и являлся ключом, способным отомкнуть врата Бездны с этой стороны, а вся его жертвенная магия – всего лишь энергия, открывшая их створки. Возможно, притянуть порождения Тьмы в наш мир должна была еще большая жертва – заживо сожженный город. Возможно, Враг тщил надежду столкнуть силы Света и Тьмы в битве и таким образом устроить Светопреставление. Возможно…
Да кто его знает, возможно все что угодно! Нам ли, смертным, рассуждать о возможностях мироздания? Какие сюрпризы готовит нам грядущее? – это нам тоже неведомо. Мы не можем догадываться, что ожидает нас даже завтра, но сегодня – наш  день, и сегодня мы  празднуем победу. Враг повержен, и Конец Света отменяется. И хочется верить, что навсегда.

2

Дождь. Весь мир – сплошной дождь. Вода льет с неба, вода хлюпает под ногами, вода на тебе, вода в тебе. Некий гениальный мыслитель сделал научное открытие, что тело человека больше чем на три четверти состоит из воды. Правда, для этого ему потребовалось иссушить в пыль дюжину подопытных, но это уже мелочи: наука, как известно, требует жертв. Так что, побыв несколько дней под ливнем, начинаешь относиться к вездесущей воде по‑философски и чувствуешь себя рыбой. Или выдрой. Или выдрой, ловящей рыбу. Кому как нравится. Мне не нравится никак, но меня никто и не спрашивает.
Что‑то я отвлекся от дела – погода способствует. А дело обстоит так: уже четвертый день мы ползем на восток, вдоль тракта между городами Эштра и Травинкалис. Я не обмолвился, сказав «вдоль тракта», потому что сама дорога напоминает траншею, доверху заполненную водой, которая уже не успевает просачиваться в землю. Еще во времена войны дорога на Эштру была разбита вдрызг, и с той поры в нее вряд ли добавили хотя бы один камень.
После нашей первой большой победы я предоставил своей потрепанной команде три дня заслуженного отпуска. За это время Таниус и Штырь с помощью целой рати городских лекарей, знахарей и целителей вполне излечились от мелких ран и ушибов, полученных во время битвы за Эштру. Три дня мы просто отдыхали, напрочь забыв обо всех следственных перипетиях, едва не стоивших нам жизни. Три дня я жил размеренной, спокойной жизнью, состоящей из плотных завтраков, неспешных прогулок по зеленым весенним бульварам и послеобеденного потягивания бесплатного пивка на террасе таверны. Идиллия, что и говорить…
Но, как известно, долго отдыхать – вредно для здоровья. Следствие зовет нас в дорогу, и вот уже мы вновь отмеряем версты отпечатками конских подков. Мы идем за Лусани – маленькой девочкой с большими ножницами. Что нас ждет на этом пути – тайна сия велика есть. Пока до конца не дойдешь – не узнаешь. Пока что мы направляемся на восток, в столицу Травинаты – город‑крепость Травинкалис. Один из спутников Лусани – священник из эштринского Прихода по имени Эвель – оказался оттуда родом. Там же находится Верховный Приход – резиденция патриархов Единого Храма, самый большой и богатый собор на Юге.
Мои рассуждения просты и логичны – поп, узрев чудо наяву, решил представить девочку своим духовным руководителям. Что ж, святоши готовы увидеть чудесное воплощение Света – Мессию. Они все как один молятся на его появление, а на худой конец, они сделают сами из подручного материала. В любом случае иных версий по развитию следствия у меня нет.
Мессия… Эта легенда – краеугольный камень Храма. Согласно ей, имперцы пришли на Южную Землю не просто так, но чтобы встретить Мессию Света – будущего спасителя поглощенного Тьмой мира. Имперская столица со звучным именем Звездное Сияние была построена на том месте, где Мессия должен был появиться на свет. Увы, легенда так и осталась легендой – Звездное Сияние погибло, Мессии как нет, так и нет, а злой рок уже подвесил огнистый сюрприз над нашими головами.
Ну а если он вдруг все же появится, причем так, как и было предсказано, – в облике, неотличимом от человечьего, то дальше дело за церковниками. У Храма имелись явные и тайные способы «опознания» истинного светоносного спасителя. Так, например, насчет его Образа существует четкое убеждение – Мессия женского пола и неопределенного возраста.
Может быть, не меня одного посещали видения в рассветный час? Я ведь тоже сразу понял, что это никак не он, а именно Она. Да и возраст неопределенный… В том смысле, что я его определить не смог. Отсюда вывод: я – точно не Мессия и спасать мир от Тьмы мне не придется. Невеликое утешение, но кто ж меня еще утешит, кроме меня самого.
Кстати, руины бывшей имперской столицы должны вот‑вот показаться по правую руку – там, у подножия холмов, полноводная Верана, покинув лесные чащобы, делала крутой поворот, упираясь в гряду водораздела – границу Зеленодолья. Судьба Звездного Сияния прекрасна и трагична. Десятки лет столица Империи процветала – все самое лучшее строилось, творилось и сочинялось здесь. Здесь жили лучшие поэты и скульпторы, ученые и философы, здесь культура достигла расцвета, здесь струя созидательной мысли била неиссякаемым фонтаном. Здесь собиралось все самое великое и самое прекрасное на планете, чтобы ниспосланный Небесами Мессия, увидев воочию всю эту красоту, понял: этот мир заслуживает спасения.
Но этот мир рухнул в один день. В день двухсотлетия Империи в Сияние ворвались данийские варвары. Они уже выиграли войну, но были одержимы злобой, ненавистью и местью. Столица была залита кровью поэтов и скульпторов, ученых и философов. Что горело – было сожжено, что не горело – раскатано по камешку. Руины были засажены колючим кустарником, чтобы со временем город навсегда исчез с лица земли. А чтобы он стерся из памяти людской, его название запрещалось произносить под страхом каторжных работ.
Теперь, спустя четырнадцать лет, разросшиеся кусты стояли непроходимой стеной вдоль тракта. Насквозь промокшее Зеленодолье осталось позади, и погода наконец‑то смилостивилась над нами. Опостылевший дождь прекратился, тут же ожил ветер и погнал прочь низкие тучи, шелестя молодой листвой в терновнике и играя свою монотонную незамысловатую музыку на колючих ветвях.
Проехав чуть дальше в поисках удобного местечка для привала, мы выяснили, что играл отнюдь не ветер. В глубине кустарника кто‑то старательно настраивал гитару, оттуда же пахло дымом и чем‑то вкусно‑съестным.
Вообще‑то во времена лихолетья внезапные встречи на большой дороге иногда имеют печальный исход. Может, там, в зарослях, притаилась целая шайка, приманивающая путников‑простачков к костерку да к котелку. А потом – оп‑паньки! – и ножички к горлу. Ну‑ка, ну‑ка, что там у вас в котомках лежит? Было ваше – стало наше! Вы чем‑то недовольны? Ах, с вас сняли новые сапожки! Ай‑ай‑ай, нельзя же человечку босым по травке гулять – простудится еще! Вот вам онучи – они, конечно, вида ужасного, зато их прочность проверена годами. Есть еще недовольства? Нет? Вот видите, все в ажуре, расстаемся друзьями. Улыбайтесь и радуйтесь жизни – поверьте, она стоит много больше, чем вы сегодня заплатили за нее…
Держа руки на рукоятях клинков, мы въехали в заросли через малозаметный узкий проход. Через полсотни шагов кусты расступились, открывая небольшую полянку. Нет, это не засада, тут что‑то другое. В терновнике раскинулся маленький лагерь: две одноместные палатки, костерок с бурлящим котелком и сушащимися носками, а рядом – каменная плита, на которой громоздились заполненные водой грязные плошки. С виду – ничего необычного, если бы обыкновенный походный пейзаж не разнообразили два раскладных стульчика. Не иначе, проснувшиеся от зимней спячки горожане решили выбраться на природу – подальше от городской суеты и женской чистоплотности. На одном из стульчиков сидел мужчина средних лет, в пестрой одежде всех цветов радуги, с павлиньими и фазаньими перьями на шляпе, с камертоном на шее и гитарой в руках – последняя являла собой изящный инструмент с костяными накладками, фривольными инкрустациями и росписью в стиле «праздник в сумасшедшем доме».
Как правило, бродячие труверы разукрашивают еще и свои жизнерадостные мордочки – под боевой выход дикаря из джунглей. Столкнешься с таким пугалом ночью в переулке и на всю жизнь заикой станешь. Молодой музыкант, видимо, еще не пропитался до конца головокружительным артистическим духом, и лицо его пребывало в нормальном виде: высокий лоб, широкие скулы, гладко выбритый узкий подбородок, длинные, вьющиеся каштановые волосы, забранные в хвост. Крупные серые глаза с капелькой грусти внимательно изучают нас, но в них не мелькает настороженность. Определенно, нас здесь ждали.
– Мир вам, люди добры, пожалуйте к трапезе. Рыбка свежая, самолично удил поутру, – сказал, а точнее, пропел гитарист.
– Ваша щедрость не знает границ, – подпел я ему в тон. – Но, сдается, мы не только вас объедим, но и сами голодными останемся.
– Не останетесь, господа горцы. Ухи на всех хватит, не впервой гостей с утра принимать, – возразил «повар», моментально перейдя с зеленодольского на фаценский. – Пока же ваши рты жуют, а желудки – переваривают, я заполню тишину песней собственного сочинения.
Я предполагал, что артист сейчас начнет исполнять скабрезные куплеты, до которых его собратья весьма охочи, но он сыграл несколько нот для пробы, прочистил горло и запел. Такого страстного пения я никогда в жизни не слышал, – казалось, бард вкладывал душу в каждую строчку, вновь и вновь переживая события, словно он сам был их непосредственным свидетелем и участником:

На севере есть долина одна,
Что в платье из маков одета,
В народе Багряной зовется она
За камни кровавого цвета.

Ночною порой, в тот час роковой,
Когда мир беда занесла,
Мы встали стеной под скалой
Грозовой Последней преградой для зла.

А нам нельзя отступать – ведь Родина тонет во мгле,
И в наших руках сейчас спасенье людского рода,
Нам нельзя отступать – ведь мы на своей земле,
Это – святая борьба, и мы защищаем свободу.

Из мрака выходят колонны врага,
И нет им конца и границ,
А черные стяги текут, как река,
Над ордами злобных убийц.
Их маги творят гремящий разряд –
Сжигающий Огненный Вал,
И молимся мы, чтоб волшебный отряд
Огонь голубой к нам призвал.

Ведь свет голубого огня – признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет паше счастье.

Долина трясется от грома копыт –
Идет королева равнин,
Тяжелой бронею для боя отлит
Стальной сокрушительный клин.
Ножи против лат – неравный расклад,
Ударом наш центр сметен,
Долину окрасил багровый закат
И море кровавых знамен.

Но нам нельзя отступать – ведь Родина тонет во мгле,
И в наших руках сейчас спасенье людского рода,
Нам нельзя отступать – ведь мы на своей земле,
Это – святая борьба, и мы отстоим свободу.

Блистая в ночи, взлетают мечи
В натруженных вражьих руках,
И песня войны триумфально звучит
В губительном свисте клинка.
Наверное, нам не дожить до утра,
Всем место найдется в земле,
Но все же мы верим в победу добра
И в тех, кто стоит на скале.

Их свет голубого огня – признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.

А сверху, во мгле, на черной скале
Стояли цепочки людей,
Они – не герои, их мало совсем,
Но каждый из них – чародей.
Еще накануне начертаны руны,
Что лунным сияньем горят,
Их пальцы ласкают эфирные струны,
А губы заклятья твердят.

И магам нельзя отступать – долина исчезла во мгле,
Заклятия свяжут стихи, а силой одарит природа,
Все, нельзя отступать, ведь чары уже на скале,
Так внемли словам, дух стихий! И имя твое – свобода!

Замедлило время стремительный ход
И тучами дол занесло,
Вспороло гремящий ночной небосвод
Последнее их волшебство.
Взметнулась гроза, темнеет в глазах,
Объята огнем голова,
Но разум превыше, чем низменный страх,
И ввысь устремились слова:

О свет голубого огня, даруй нам небесной любви,
Сиянье бессмертной души и миг откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.

Но вот миг слиянья с грозою настал,
И молнии рвутся к земле,
Палящим дыханьем целуя уста
И плавя гранит на скале.
Их звездный накал – как вечный финал,
Как страстный экстаз без конца,
И сеть голубая взметнулась со скал,
Огнем отражаясь в сердцах.

А людям нельзя уступать, и бьются сердца‑зеркала,
В сплошной круговерти огней нет больше путей для отхода,
Все, поздно уже отступать… пожаром взорвалась скала,
И все, кто стоял на ней, в тот миг обрели свободу.

Яростный шквал льется со скал –
Разгар электронной пурги,
Слепящие стрелы пронзают металл,
Сметая стальные полки.
А те, кто в ночи любовь получил,
Не вынесли жар поцелуев,
Их хрупкие жизни, как пламя свечи,
Порывом стихия смахнула.

Они получили сполна всю прелесть небесной любви,
Для ставшей бессмертной души в огне откровенной страсти,
И лопнула жизни струна, мгновение остановив
И путь земной завершив чудесной мелодией счастья.

Небо разлилось ручьями капели –
Печальной победной слезой,
Мы выжили в сече и мы уцелели
Под той смертоносной грозой.
Дымится скала – опускают тела
В звенящую тьму‑тишину,
И стынет улыбка на мертвых губах –
Они победили войну.

Ведь ей нельзя уступать, война – это смерти каприз,
Цена же у смерти одна – забвенье могильного свода,
Войне нельзя уступать – она не приемлет жизнь,
Но есть и у жизни цена, и эта цена – свобода.

Долина Багряная стала багряной
От пролитой крови людской,
Но маки ковром затянули поляны,
Храня погребальный покой.
Там маковый цвет встречает рассвет,
Там к солнцу стремится трава,
Пройдут сотни лет, затянется след,
Но в вечность вольются слова:

Твой свет голубого огня – признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.

Уже стихли последние аккорды звенящих струн, а я все сидел, забыв про рыбу (компанейская парочка была настроена более прозаично и, слушая вполуха, молотила ложками с бешеной скоростью). Подобной трактовки битвы на Багряной мне еще слышать не доводилось. Это была песня другой стороны, враждебная идеология, но настолько прекрасная, что хотелось верить всему услышанному,
– В имперских книгах те события описывались совсем иначе, – сказал я, внимательно вглядываясь в глубины серых глаз. – Все то, что в песне, – действительно правда?
– Почти… Не все герои скалы погибли – после битвы в долину опустили шестьдесят пять мертвых тел и семь обугленных, сожженных чуть ли не до костей, но упорно цеплявшихся за жизненную нить. Чудо, что из небесного отряда вообще кто‑то выжил под ударами молний, ведь они были весьма далеки от высокой магии – уличные воришки, деревенские знахари, цирковые фокусники, ну и им подобные. Благословенные Небеса даровали тем, кто уцелел, невероятные способности. Но, обретя силу и вечность, каждый что‑то потерял: Кико стал паралитиком, наездником инвалидной коляски, Аракхас лишился всех чувств – обоняния, осязания, вкуса и ощущения, кроме зрения – его потеряла Беллиана. Ардон, бывший четырнадцатилетним мальчиком, за одну ночь превратился в древнего старца. Калинта получила постоянную боль, а Лорриниан – чувство вины и сострадания за весь род людской. Среди героев скалы только Эргрот был настоящим мастером – он вступил в дуэль с Грандмагом Империи и победил. Благодаря своей защите, отражавшей удары молний, он пострадал меньше всех и, как считают, в обмен на силу не лишился ничего.
– Так это и была Тайная Седмица?
– Да, их называли и так. Они возглавили антиимперское сопротивление и сплотили Данийскую Коалицию, они бросили вызов чародеям Империи и взяли над ними верх. Если бы не эти семеро – никогда бы Коалиции не одолеть Империю. Каждый из них досконально изучил одну из семи сфер стихийной магии и внес свой вклад в общую победу: Кико Каменный – магические посохи, Аракхас Эфирный – волшебные книги, Беллиана Огненная – закаленные доспехи, Эргрот Стальной – сокрушительное оружие, Калинта Природная – живые плащи, Ардон Водный – шары‑палантиры.
Лорриниан Ледяной… как он вдохновлял остальных! После войны победители поделили Южную Землю между собой, став архимагами целых стран: Кико – в Рантии, Аракхас – в Фа‑цении, Беллиана – в Чессинии, Эргрот – в Данидане, Калинта – в Зеленодолье, Ардон – в Аржасе, Лорриниан – в Травинате. А потом… Для них не было потом.
Еще один миф времен войны оказался правдой. Теперь я понимаю отцов‑командиров, которые во всех своих неудачах винили колдовскую Тайную Седмицу, ставшую притчей во языцех. По большому счету они были правы, хотя для нас, рядовых бойцов Империи, высокая магия была лишь избитой темой для анекдотов. В такой же мере, как и еще одна известная нам особа.
– Аракхас, архимаг Фацении, – что‑то уж очень знакомо звучит. У нас его называли по‑другому. Я и не знал, что главный колдун Эйса был  такой знаменитостью.
– Был? Значит, слухи о его развоплощении оказались правдой… Жаль беднягу, надежный был товарищ, хотя и странный, даже по магическим меркам. Еще бы, в эфире можно такого насмотреться, что крышу напрочь снесет.
– Минуточку! Что означает – «развоплощение»? Он что, не умер?! Но я же собственными глазами видел его окоченевший труп с дырой в голове!
– Фу, какая неприятная картина, даже в дрожь бросает. Конечно, он умер – в физическом смысле этого слова. Но его освобожденный дух, при таких‑то недюжинных способностях к эфирному анализу, мог вселиться во что угодно, находящееся поблизости, – скажем, в животное, в камень, в оружие, да хотя бы даже и в свежеиспеченный пирог на кухне.
Я бы поостерегся есть тот пирог. Но в любом случае, пребывая в таком виде, Аргхаш нам уже ничем не поможет, придется до всего дознаваться самому.
– И кто же мог его развоплотить? – задумался Лорриниан вслух, предвосхищая мой следующий вопрос.
– Даже и не знаю. Ведь Аракхас был одним из самых сильных магических операторов нашего мира, а в битве на Багряной он в одиночку сдерживал натиск всех имперских чародеев, пытавшихся отрезать нас от энергии астрала.
– Я догадываюсь насчет принадлежности руки, поразившей колдуна, но пока я сам не допрошу это бесплотную сущность – обстоятельства гибели Аргхаша так и останутся загадкой. Но если вы имели честь лично знать фаценского аргимага, то, может быть, расскажете о нем что‑нибудь? Например, фраза «Хашш, аргхоррхе ашун хе сипон» вам ни о чем не говорит?
– Как это ни удивительно, но, зная Аракхаса почти сто лет, я почти ничего о нем не знаю, – он всегда был скрытным и молчаливым, а из Тайной Седмицы он общался только с Ардоном – своим приемным сыном. Мне известно об Аракхасе только то, что родом он аж из самой Империи, из какого‑то дикого северного племени – не то росиков, не то мосиков, но оттуда он сбежал еще в детстве и попал на последний имперский корабль, уходивший через океан к Южной Земле. Зачем он совершил столь безрассудный поступок? – того он и сам не знал. Оказавшись в совершенно чужом мире, Аракхас прибился к бродячему цирку, где постепенно выучил местные языки и стал развлекать публику ясновидением – большой умелец был по этой части. Когда собиралась армия для битвы на Багряной, он пришел одним из первых. Вот, пожалуй, и все. А что касается ваших загадочных слов, то это – родной язык Аракхаса, и вряд ли на Южной Земле найдется тот, кто подскажет вам их смысл.
– Знать, на север мне дорога, – пробормотал я, вспомнив пророчество «смотрителя судьбы» из Эштры.
Может, так оно и случится, не знаю. А что касается таинственной личности покойного Аргхаша, то у меня сам собой появился логичный вопрос. Битва в Багряной долине случилась столетие назад, а наш главный и общенародный чернокнижник, активный участник этого исторического действа, даже в замороженном виде выглядел от силы лет на сорок. Что‑то тут не вяжется…
– Вы вскользь упомянули, что под ударами молний маги Тайной Седмицы обрели вечность. Это значит – бессмертие и вечную молодость?
– В миг слияния с вечностью их собственное время остановилось, поэтому все семеро сохранили тот возраст, что был у них перед битвой. Вы же не скажете, что мне пошел тридцатый десяток?
– Так вы?..
– Ах да, забыл представиться: Дар Лорриниан, архимаг Травинаты… бывший. Теперь – просто Лорриниан.
– Ну и дела, первый раз в жизни вижу бессмертного человека. Так каково это – править миром и жить вечно?
– Скучно и одиноко – смысл существования потерялся.
Однако ж и умирать тоже не хочется. Не знаю, как у других, но мне порядком надоело. Поэтому и бросил все.
– А остальные? Что сталось с Седмицей, когда кончилась война?
– Разбежались… Империя зла была уничтожена, все то, о чем мы мечтали десятилетиями, к чему постоянно стремились, – свершилось. Враг был побежден, другого не сыскалось, а Тайная Седмица не могла существовать без общей цели. Первым ушел Ардон: мальчик‑старик всегда стремился к неведомому, к неизвестному, обожал все таинственное и загадочное и все время порывался уйти на закат, вслед за имперскими галерами. Насмерть разругавшись с Аракхасом, он отплыл в безбрежный океан на собственном паруснике. Путешествие предполагалось на несколько лет, а оказалось – навсегда. Следующей весной обломки его корабля нашли на фаценском побережье. Аракхас поначалу не подавал виду, но вскоре замкнулся, отдалился от нас, уйдя с головой в придворные интриги Эйса. Последний раз мы собрались вместе для разгадки тайн замка Лусар и упавшего с неба камня в его окрестностях…
– Постойте, так это вашу компанию называли Небесными магами?
– Почему же называли? Все те, кто выстоял на Грозовой под небесным огнем, имеют полное право именоваться так. Правда, на сей счет существует и другое расхожее мнение: Небеса не могли полюбить сразу семерых, и настоящим Небесным магом стал только один – тот, кто останется последним в игре, имя которой – жизнь.
– Какая‑то небесная рулетка, право слово. И как же сложилась судьба ее участников?
– Тот поход в Лусар стал лебединой песней для Небесных. Экспедицию организовал последний лидер Седмицы – Кико Каменный. Наш инвалид‑идеалист всю жизнь стремился найти способ улучшить этот мир, и своей безграничной верой в светлое будущее он сумел объединить нас. Кико купил и снарядил караван, Беллиана предоставила лучших взломщиков, Эргрот – колдунов, Калинта – карты и проводников, а я… я тоже активно поучаствовал. Кико считал, что Лусар – это место, где истина ближе всего, где сходятся миры и сбываются мечты и где можно найти выход туда, где, как в песне, тебя ждет твое счастье. Увы, свое счастье он так и не нашел и не смог вернуться из сводящего с ума подземелья Лусара – звезда нашего друга затерялась во времени и пространстве и погасла навсегда. Его гибель стала крахом и наших надежд. Эргрот и Беллиана обвинили в случившемся несчастье друг друга и разругались насмерть. После того похода минуло уже десять лет, а они до сих пор на ножах – выясняют, кто из них теперь главнее и кому надлежит стать последним и истинным Небесным. Калинта, моя радость, не выдержала жестоких терзаний и, потеряв последнюю надежду на избавление от непрестанной боли, покончила с собой. Этого страдания я не смог вынести. Здесь, на могиле любимой, я отрекся от дарованной мне силы, сломал жезл, разбил шар, сжег волшебную книгу. И стал таким же, как сто лет назад, бродячим музыкантом. Я знаю, на самом деле сила никуда не ушла. Она всегда где‑то рядом, всегда наготове, но вместе с ней – страдание. Стоит лишь прикоснуться к магии, как в голове грянет стон всех страждущих, кого я видел за всю свою жизнь. А во главе колонны плача – она, моя любимая. Вы никогда не поймете, что после десятилетий варки в магическом котле так прекрасно чувствовать себя обыкновенным смертным человеком, видеть мир в простых вещах, не думать о твоей ответственности за судьбы мирские, жить сегодняшним днем и радовать людей своими песнями.
– А кто занял ваши места? Я в прошлом месяце встречался с архимагессой Калинтой, живой и здравствующей.
– Думаете, на такую должность желающих не найдется? Выстроятся в очередь аж до городских ворот! Вот и нашлись несколько способных авантюристов из наших же учеников – так называемое новое поколение. Они и имена наши присвоили, и даже одеваться так же стали…
– А что же вы? Неужели вы ничего не предприняли, когда у вас украли ваше имя?
– Совершенно ничего. Мне теперь все равно, я уже давно отошел от их пошлых интрижек и непрестанной грызни за власть. Зимой мне приходится жить в Травинкалисе, но, как только тают снега, я сразу ухожу из города отшельничать – сочинять новые песни, вспоминать прекрасные моменты жизни и купаться в мечтах нереальности. В нынешнем году у меня квартирант появился, тоже, кстати, ваш соотечественник. Он в холмы за дровами ушел – на терновых ветках каши не сваришь. А вот, между прочим, и он – сам сюда ползет и дрова с собой несет.
В терновнике раздался такой мощный треск, словно в кусты с ходу вломился матерый вепрь‑секач.
– Говорил я ему: кусты сами откроются, если зайти правильно. Нет ведь, лезет напролом, дурная башка, исколется весь, изворчится и мне потом настроение испортит и вдохновение отобьет, – скорбно вздохнул Лорриниан и, склонив голову, укоризненно уставился в сторону приближающегося треска.
На полянку вывалился коренастый, широкоплечий «лесоруб», тащивший поленницу размером больше себя самого. Выглядел он по меньшей мере странно – ну кто в здравом уме пойдет рубить дрова, надев кольчугу, шлем и увешавшись оружием с головы до пят. Я за всю свою жизнь встречал лишь одного такого любителя оружия. Других таких фанатиков в природе нет. Это был он – сержант Миррон, мой  сержант.
В памятное военное время толпу фаценских рекрутов, и меня среди прочих, пригнали в учебный лагерь под Травинкалисом, где формировались новые отряды. Нас выстроили в неровную шеренгу, и сержант Миррон, которому предстояло пополнить свой поредевший отряд новобранцами, прохаживался вдоль строя и ворчал что‑то про дохляков и недокормышей. Когда он проходил мимо меня, я сдуру спросил, как скоро мы попадем на фронт. Ответом был мощный удар в ухо, сбивший меня с ног.
«Запомните, недоноски! Правило номер один: при обращении к старшему по чину испрашивать разрешение на обращение! А теперь правило номер два!.. – С этими словами последовал удар в другое ухо, но я ухитрился уклониться, и кулак впечатался в скулу хихикающего соседа справа. – …Умереть вы всегда успеете! Вопрос в другом – будет ли кому‑то от этого польза?!»
Так или иначе, меня Миррон запомнил, и когда молодняк распределяли по отрядам, выбрал меня первым. Целый месяц он нас гонял до седьмого пота, до последних сил, жестоко пресекая попытки недовольства. Потом дотошно обучал диверсионному делу и рейдерскому духу. Все соки из нас выжал, но затем, во время вылазок во вражеский тыл, наш отряд практически не нес потерь, тогда как многие другие и вовсе не возвращались. Для нас, молодых солдат, вырванных из родительского дома, Миррон стал вторым отцом, а для кого‑то даже заменил его. Во время ночевок в темном лесу, без костра, под холодным моросящим дождем, когда остальные бойцы дрыхли без задних ног от усталости, мы с сержантом сидели в кустах и под шелест листвы тихо разговаривали – просто так, ни о чем, чтобы снять постоянное боевое напряжение. Иногда беседы сводились к теме жизни и смерти, и тогда Миррон заканчивал разговор словами: «Все мы умрем, кто‑то раньше, кто‑то позже. Вопрос в другом – насколько достойна будет твоя смерть для тебя самого?»
На этот вопрос я не могу ответить до сих пор. Фактически пятнадцать лет я считал себя единственным уцелевшим бойцом отряда. За неделю до прорыва фронта на Овечьем броде, во время нападения на данийский обоз, я получил стрелу в предплечье – за несколько секунд до рейдерского налета встревоженный обозный возница, такой же молодой сопляк, как и я, разрядил свой арбалет в ближайшие кусты, наверняка не зная, есть ли там вообще кто‑нибудь.
Обоз впоследствии был уничтожен, при этом более никто из наших даже царапины не получил. Меня такая досада взяла, да и рука висела как плеть – видимо, нерв задело. Она и по сию пору, бывает, начинает неметь ни с того ни с сего – может, из‑за сырости или плохой погоды… Помню, тогда я, отправляясь с госпиталем в тыл, был сильно уязвлен, что лавры победителя мне не достанутся. Да‑да, я на полном серьезе верил в нашу победу и только потом, наслушавшись рассказов от других раненых, понял, насколько плохи были наши дела. Империя доживала последние дни.
А Миррона я считал погибшим – по достоверным слухам, в ночь данийского прорыва через брод его отряд не успел отступить за реку, был окружен на берегу и перебит весь, до единого бойца. Значит, не весь, если только не свершилось чудо и сержант не восстал из мертвых. Сейчас он стоял, смотрел на меня и усердно ворочал мозгами, пытаясь вспомнить, где и когда он видел это лицо.
– Валиен? – тихо прошептал он, еще не веря до конца в свою догадку. Я улыбнулся и утвердительно кивнул в ответ. – Ва‑алиен!!! – заорал осчастливленный Миррон, бросил все и стиснул меня в медвежьих объятиях. – Живой, и рука на месте! А морда‑то как расползлась, ого‑го! Ах да, тебе сколько лет‑то сейчас, тридцать? Больше?
– Тридцать два.
– Совсем взрослый мальчик! А я, грешным делом, думал – ты давно уже на Небесах! Данийцы после прорыва большой госпитальный обоз разгромили, а всех раненых в расход пустили. Стало быть, тебя там не было. Ну, именем Света, есть кому за славное дело постоять, два диверсанта – страшная сила супротив врага!
– Миррон… Война кончилась четырнадцать лет назад. Империи больше нет. Я не понимаю тебя.
– Ты в корне неправ. Империя существует, пока ее последний солдат не погибнет в бою. Война продолжается – война до победного конца!
– Ты… Ты воевал все это время? В одиночку?! – Были и другие, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше. Последние два года мой диверсионный отряд состоит из одного человека – меня самого. – Зачем тебе это? Настолько бессмысленно и бесполезно…
– Моя семья – мой отряд – все погибли в неравном бою с врагами. Я бросился с обрыва, надеясь сломать себе шею, но упал в воду и выплыл – жить захотелось. Лучше бы я умер тогда, вместе со своей душой. Внутри меня осталась только пустота, пронизанная местью, и потому я буду мстить убийцам, пока жив. И еще: я хоть фаценец по происхождению, но родился в Травинате, и эта страна стала моей родиной. Сейчас моя родина стонет под удушающим гнетом оккупантов. Города и села в руинах, поля зарастают сорняком, полтора десятка лет захватчики творят беспредел на этой земле, но рано или поздно всему приходит конец.
– Так при чем же тут Империя? Что, под имперским владычеством лучше жилось?! Забыл про охоту на иноверцев?! Забыл про продразверстку и всеобщую мобилизацию? Забыл, как имперцы гнали необученную молодежь гуртом на врага, чтобы продержаться еще месяц‑другой?! Нет, ты и в самом деле свихнувшийся фанатик!
– Нет, я ничего не забыл… Но Империя – это не люди, творящие зло ее именем. Империя – это идея. Я был в Звездном Сиянии до войны. Я видел эту идею. Поверь мне, мой мальчик, в нее хочется верить, за нее стоит сражаться… и умереть, если твоя смерть не будет напрасной.
Я ничего не могу возразить. Я не был в Звездном Сиянии. Я не верю ни в какие идеи. Наверное, даже в Нее не поверю, покуда наяву не увижу.
– Кстати о Звездном Сиянии, – нарушил затянувшуюся тишину Лорриниан. – Да будет вам известно, что я, помимо своей творческой деятельности, являюсь еще и летописцем современных мировых событий. И судя по тому, что мои очерки издаются даже в самом Данидане, – хроники у меня получаются неплохие. В них я описываю всяческие подробности истории и в особенности ее загадки, странности и необычности. Так вот, падение Звездного Сияния и есть одна сплошная странность. Собирая сведения, я говорил со многими участниками того сражения. У вас, южан, сложилось превратное мнение о том, что, дескать, данийцы ворвались в беззащитный город, всех тут поубивали и все порушили. По сути, так оно и получилось, но если взглянуть на события с другой стороны, можно обнаружить некоторые странные вещи. Так уж получилось, что штурм Звездного Сияния был назначен на День Света – день двухсотлетия Империи, – данийское командование обожало символичность. Штурма могло и не быть, если бы город не отказался сдаваться, а горожане, все как один, не вышли бы, вооруженные, на защиту своей столицы. На окраинных баррикадах были только женщины и дети. Данийцы попытались расчистить завалы, но когда на солдат набрасываются разъяренные домохозяйки с кухонными ножами, ни о каком «мирном вступлении» не может быть и речи. Вторую линию обороны составило мужское население города, третью, вокруг храмового комплекса, – солдаты Империи. Ни одного фаценца, зеленодольца или еще кого‑нибудь – только имперцы. И дрались они отчаянно, до последнего вздоха. Бой продолжался с утра до полудня, а как известно, в полдень в День Света на алтарь в каждом храме опускается световой столб, несущий исцеление. Учитывая, что имперцы готовились именно к этому дню минимум две сотни лет, – произошло событие и в самом деле наиважнейшее. После полудня вся имперская кавалерия покинула город, прорвав окружение, после чего битва превратилась в бойню – защитники города побросали оружие, встали на колени и пели молитву счастья со слезами радости на глазах, пока свист данийского клинка не прерывал их. Зверства данийских солдат нельзя оправдать, но можно понять. То же самое происходило сто лет назад, когда имперцы вторглись в данийские земли. А мы вернемся к отступающим имперцам – они прикрывали отход девяти повозок. Что в них было – не знает никто. Но заметим, что на храмовом холме в Звездном Сиянии было девять церквей…
– И девять Мессий явились миру в тот день! Не к этому ли вы клоните, друг‑поэт? Я знаю эту легенду гораздо лучше, чем вы, потому что я родился и вырос в этом краю, а вы заявились сюда в качестве… исследователя, хотя это еще слишком мягко сказано. И вот что я вам скажу. Я собственными глазами видел этот караван, мчащийся к побережью, сметавший все и вся на своем пути. Знаете, что там было, искатель возвышенных идей? Золото! Да‑да, обыкновенное золото. Вы спросите, откуда я это знаю? Одна из тех повозок не доехала Даже до Эштры – ее бросили прямо на дороге. Так за нее случилась натуральная битва – вокруг валялось не меньше сотни голодранцев из числа дезертиров, мародеров и прочей швали, которая из‑за монетки перережет горло своему же собрату. Тогда в Эштре ходили слухи, что новый городской голова самолично возглавлял победившую партию, а в этом году похожая история утверждала, что означенный головастый прохиндей попросту купил себе должность за имперское золото.
– Ну не ради же золота имперцы затеяли всю эту суету! – взвился обиженный Лорриниан, но придумать что‑либо в опровержение не смог и надулся. Зато история с разграбленной повозкой вдохновила его на сочинение новой песни об имперском золоте, несущем смерть его обладателям.
Я и сам понимал, что не в этом дело: вспомнился «забытый» алтарь в Лусаре. Скорее всего золото было лишь прикрытием, но для чего?
Пока я и Миррон хлебали остывшую уху, уже позавтракавшие Таниус и Штырь рассказывали возбужденному Лорриниану о последних событиях в Эштре. Миррон, как услышал про имперский флаг над ратушей, аж ложку выронил и поперхнулся – мне пришлось долго бить его по спине. У бедняги чуть ли не припадок от радости случился.
– Значит, эштринский голова сбежал вместе с наемниками! – усмехнулся Лорриниан, довольно прищелкнув пальцами: у новой песни появилось неожиданное продолжение. – А я видел, как они по дороге проскакали. Пара сотен клинков, не меньше. Сейчас они, наверное, уже гуляют в кабаках Травинкалиса, пропивают бандитские денежки.
– А не проезжала ли здесь годом ранее девочка четырнадцати лет, с двумя спутниками – монахом и наемником. Вы должны были заметить эту странную компанию – отсюда дорога видна как на ладони.
– Ой, ну мало ли кто здесь проезжает! Я что, всех помнить обязан? А по ночам, кстати, дорога не видна, да и я сплю. Вот, кстати, как раз прошлым летом мне такой сон жуткий приснился – как будто по дороге едет само воплощенное Зло на огромном коне‑ночи, а в глазах у коня звезды горят. Проснулся со страха, оказалось – весь сырой, словно в речке искупался. Я даже по этому случаю песню попытался сочинить, но одумался вовремя – я ж человек впечатлительный, а вдруг мне этот сон опять приснится.
– Нам нужно попасть в Травинкалис, – сказал я и посмотрел поочередно на Лорриниана и Миррона.
Поэт‑песенник только пожал плечами и вяло махнул рукой, как бы говоря: кто ж вам мешает, дорога – там, вот и поезжайте по ней. Сержант, закончив с ухой, неторопливо облизал ложку, засунул ее в сапог, расправил усы, встал, потянулся и, наконец, «родил» ответ:
– С тех пор, как проклятое солнышко появилось, в город никого чужого не пускают. Я, конечно, могу и так вас туда провести, скрытыми ходами, но за мою голову объявлена большая награда, а ваш необычный вид обязательно заинтересует патрули на городских улицах. Вам действительно нужно быть там?
– Кажется, у нас другого пути нет. Нам не просто нужно попасть в город, но и побыть там некоторое время, завербовать осведомителей, опросить свидетелей…
– Валиен! Ты вообще соображаешь, что говоришь? Травинкалис на военном положении! Там сейчас хозяйничает Контрразведка Коалиции – это такие крутые ребята, что даже я стараюсь не заигрывать с ними! Не пройдет и нескольких часов, как вас выследят, задержат, допросят, запытают и вынесут «справедливый» приговор.
– Меня они и так уже приговорили, причем – заочно. Слыхал когда‑нибудь о Высшем Приказе Контрразведки?
– Тебя упомянули в Высшем Приказе?! Невероятно!!! Что ж ты такое сотворил, что заделался главным врагом Коалиции?
– Я и сам бы это хотел понять. Но это может быть связано только с сыскной работой. Иногда мои клиенты скрывают не только свое имя, но даже и лицо, так что порой я и сам не знаю, на кого работаю. Может, я таким образом посодействовал пропаже секретных документов у наивысшего босса Контрразведки? А вдруг я раскрыл любовные похождения инкогнито самого данийского Регулатора?
– В любом случае я тебе не завидую и соваться в Травинату настоятельно не советую – слежка там повсюду, и тебя Может кто‑нибудь опознать.
– Миррон, кого ты учишь! Я все ж таки десятый год в сыскном котле варюсь – кое‑что знаю, замечаю и понимаю. Травинкалис – город большой и людный, а со времени моего последнего рейда по тамошним кабакам миновало уже полтора десятка лет. Кроме того, если даже ты узнал меня с большим трудом, то там мою неприметную мордашку вряд ли кто вспомнит. Поэтому, если я не буду орать свое имя на каждом углу, все пройдет как по маслу. Кроме того, у нас действительно нет другого пути. Огненное Око горит в небесах, Тьма рвется из Бездны, и Конец Света не кажется таким уж нереальным событием. А я впутался в это дело накрепко. Все нити следствия, которое я веду и от решения которого зависит судьба мира, направлены в этот злосчастный город.
– Кажется, теперь я понял. Я рад за тебя, Валиен, – ты готов рискнуть своей жизнью, чтобы спасти человечество и осуществить великую идею! Все мои силы – к твоим услугам!
Ну зачем же так‑то передергивать! Я совсем не горю желанием положить живот за какую‑либо идею, тем более за ту, которой у меня и нет. Но все равно спасибо за помощь – без тебя, Миррон, мы там и шагу не сделаем.
– А как же он? – кивнул я в сторону Лорриниана. – Он с нами не поедет?
– А на кой он нам? – искренне удивился сержант. – Он свое отвоевал, пусть хоть теперь поживет, как сам хочет.
Лорриниан не возражал, бренча гитарой и что‑то напевая себе под нос. Лишь когда мы отъезжали, он вдруг встрепенулся, вскочил и закричал:
– Когда будете возвращаться из своей экспедиции, обязательно заезжайте ко мне! Я про вас такую песнь сложу – через века пронесет ваши великие деяния! Прощайте, славные герои!
– Так кто из вас двоих рыбу ловил да уху варил? – спросил я Миррона, когда терновник скрылся из виду.
– Я, конечно! Разве от этого хлыща может быть какая‑то польза? Правда, поет здорово, шельмец, – прямо за душу берет! В этом мире – каждому свое. Ему – бренчать на гитаре, мне – мечом о вражьи латы. Тебе – вести следствие, а им (он показал на Таниуса и Штыря) – тебя, чтоб с пути не сбился.
Как все просто, оказывается. Может быть, зря я копаюсь в глубинах подсознания. Может быть, решение настолько элементарно, что я постоянно прохожу мимо него. Увы, даже сейчас, изменив подход к делу, я не могу ничего понять. Кто там говорил, что у меня мозг закручен в другую сторону? Ах да, это я сам себе сказал в Лусаре… Но я же при этом не уточнял – хорошо это или плохо! Может быть, у меня – потенциал сверхчеловека, только он дремлет в ожидании подходящего момента. Уж четвертый десяток размениваю, а он все дремлет и дремлет, экий соня! А может, чтобы его встряхнуть, надо меня по голове как следует стукнуть? Но понятие «как следует» – очень емкое, к тому же меня за всю жизнь столько раз по голове били – счет потерял. Но череп при этом не проламывали ни разу – крепкая косточка у рода Райенов! Так, может… Нет, вы только подумайте, до чего может довести дедуктивный метод: следствие раскроет свои тайны, если мне раскроят котелок! Жуть!
Травянскую границу, проходившую по гряде холмов водораздела, никто не охранял. На самом деле она и не была линией разделения государственных владений – ни разобщенное Зеленодолье, условно считавшееся вотчиной герцога Сторса, ни тем более Травината, находящаяся под патронатом Коалиции, не были государствами в полной мере и не имели собственных воинских подразделений. Тем не менее с этого момента следовало удвоить бдительность – в условиях военного времени подозрительных путников первым делом хватают и сажают за решетку, а уж только потом разбираются, кто они такие и в какой степени являются врагами режима.
Тракт был пуст сколько хватал глаз. Снова наблюдается та же картина, что и в Фацении, и в Зеленодолье, – возникало ощущение, что все живое в предчувствии надвигающейся грозы забилось в самые глубокие норки. Купцы – дети дороги – и те предпочли понести убытки, но сохранить свою жизнь. Свинцовые тучи вновь заволокли небо, роняя редкие тяжелые капли воды. Мир завернулся серым саваном, и его призрачные полы накрыли душу покровом тоски и усталости.
Спустя несколько часов мне показалось, что за нами кто‑то следит. Я вопросительно взглянул на Миррона – тот тоже хмурил бровь и скашивал взгляд в кустарник на обочине. За очередным поворотом, где кусты дикого шиповника тесно переплелись, скрывая нас от постороннего глаза, сержант ткнул пальцем себе за спину и изобразил жестами петлю, что на языке жестов диверсантов означало: «Берем преследователя в кольцо».
Таниус как совершенно непригодный к бесшумному передвижению повел наш «караван» дальше. Я, Миррон и Штырь скользнули под кусты, расползаясь «широким захватом». Я только сейчас сообразил, что иду на преследующего нас врага с голыми руками – фактически без оружия, с одним только охотничьим ножичком в башмаке.
Небеса словно ждали, пока мы залезем в заросли поглубже, – с запада набежали черные тучи, и вскоре хлынул такой ливень, что я вымок до нитки в течение минуты. Но проливной дождь – верный товарищ для диверсанта, под его шумовым прикрытием можно подползти к вражескому бойцу вплотную, на расстояние броска ножа. Правда, есть небольшой нюанс: враг может сделать то же в отношении тебя. Поэтому всегда должен быть кто‑то, прикрывающий твою задницу.
Сейчас меня никто не прикрывал. Елозя брюхом по жидкой грязи, я сжимал зубами рукоять ножа и искренне желал, чтобы наши предчувствия так предчувствиями и оставались. Но нет – впереди слабо шевельнулись кусты, мелькнул темный силуэт. Замри, останови время. Нож скользнул в руку, рука отведена для броска. У меня только один шанс – попасть в горло. Раз! Два!.. Три! Рука в полете, но локтевой сустав свело судорогой, и кисть не разжалась. Злополучное последствие ранения – сырость и нервная встряска превратили руку в бесчувственную деревяшку. Я плюхнулся лицом в коричневую кашицу и замер, тая слабую надежду, что, искупавшись в грязи, не слишком отличаюсь от окружающего ландшафта. Кто‑то подходит. Чмок. Чмок. Чмок…
– Валиен, кончай валяться тут, как свинья в луже, – яйца простудишь. Ничего мы не нашли – дождь смыл все следы, если таковые вообще были, – ворчливо изрек Миррон, поднимая меня на ноги. – А ты, оказывается, еще не забыл наше дело: я‑то тебя поначалу за бревно принял, только потом сообразил, что тут в округе ни единого дерева нет.
– Неужели мы оба обманулись? Так не бывает!
– На войне всякое бывает. В одном из рейдов вокруг нашей ночевки всю ночь кто‑то бродил. Никто не спал, думали – враг рядом. А поутру выяснилось, что весь отряд в боевой готовности держал маленький голодный медвежонок. Проколы бывают у каждого, но лучше каждый раз все проверять, чем однажды пропустить и получить удар из темноты. Даже если кто‑то наблюдал за нами, а потом вышел из кольца, ничем не обнаружив свое присутствие, то он – истинный мастер‑диверсант. Я таких неуловимых людей не знаю.
А я знаю. Но лучше бы не знал. Это даже не человек. Это Бледная Тень, может быть, даже та самая, что устроила налет на ставку королевского легиона в Эйсе. Вообще в военное время об этих неуловимых серых человечках мало что слышали. Их и видели‑то мельком, и тем более их никогда не удавалось схватить хотя бы мертвыми. Пожалуй, единственное, что о Тенях знали наверняка, так это то, что они никогда не промахиваются: молниеносный бросок, один  точный удар, немедленное исчезновение.
Миррон был наслышан про неотвратимых убийц гораздо больше меня – звание обязывало, но, видимо, запугивать нас понапрасну не хотел. К тому же мы были до сих пор живы, именно это меня и смущало. Поэтому если за нами и в самом деле идет Бледная Тень, то ее задание ограничивается слежкой для ее хозяев – людей с паучьими татуировками на запястьях, которые, как мы уже выяснили, являлись агентами Контрразведки.
Кстати, про последнюю мы упоминали уже несколько раз, поэтому пора объяснить, что такое Контрразведка Коалиции и почему я, человек вроде бы неглупый, даже и не помышлял об ее причастности к нашему делу.
Представьте себе для сравнения значимость короля Владимекса и начальника городской стражи Зарны. Осмелится ли последний играть в собственную игру на королевском уровне? Вряд ли, поскольку у Его Величества имеется много инструментов для ограничения амбиций своих подчиненных, среди которых дыба и плаха занимают почетные места в первом ряду. Но если тот же шеф городской когорты все‑таки участвует в означенной игре, то сами понимаете, кто дал на это гласное или негласное разрешение.
Примерно такая же ситуация была и с Контрразведкой Коалиции – во время войны Контрразведкой называлось небольшое подразделение в департаменте Фронтовой Разведки Коалиции, а в их обязанности вменялось вычислять имперских шпионов. После войны понятие «имперский шпион» несколько расширилось, и агенты этой службы стали неотъемлемой составляющей карательных рейдерских отрядов, которые выискивали сочувствующих Империи, а потом и просто недовольных.
Именно тогда появились знаменитые «тройки», одно упоминание о которых заставляло людей переходить на шепот, а появление их в деревнях считалось страшнее холеры. Если принимать во внимание последствия – то, по сути, оно так и было. Только в моей родной деревне по сомнительным приговорам были казнены более десятка семей, а несколько соседних поселений, встретивших «черных злыдней» кольями и дубинами, карательные войска вообще сровняли с землей. И такая участь постигла всех тех, кто ценил собственную свободу и не лизал пятки победителям.
Но при всей своей зловещей репутации Контрразведка была лишь орудием в руках командования данийской Коалиции и не более того. Поэтому все попытки ее агентов захватить власть в Фацении, Зеленодолье и Рантии не могли не быть одобрены командованием Коалиции. А такого рода акция, как коалиционное вторжение с целью усмирения возникших беспорядков, могла быть спланирована исключительно данийским Регулаторием, чья политика предполагала любыми средствами поддерживать стабильность в странах, союзных Данидану, – вплоть до военной интервенции.
.Однако тут же возникает закономерный вопрос – зачем? Союзники Коалиции и так прогибаются перед своим «большим братом» – дальше некуда, а львиная часть доходов южных стран течет широкой рекой в данийскую казну в виде податей и налогов. Но вторжение на условно независимые земли враз лишит властителей Южной Земли и того, и другого, а подавление народных и условно народных восстаний вкупе с содержанием оккупационных войск потребует таких огромных расходов, что всей Коалиции придется основательно затянуть пояса. Спрашивается – кому все это надо?
Да кому угодно, только не расчетливым данийским правителям: они ни в коем случае не будут резать свое «дойное стадо» без должной на то необходимости. Отсюда следует одно из двух: или Регулаторию «закрыли глаза» на происходящее, или же на него надавили, и надавили основательно. Тогда в чью пользу на самом деле действует Контрразведка? Кто хочет передела власти на Южной Земле? Ответ пока неизвестен, но я приблизился к нему еще на один шаг. Сколько их, этих шагов, еще будет на пути к истине? Не узнаешь, пока не дойдешь.
И мы шли дальше, изредка отходя с дороги и устраивая засады на нашего предполагаемого преследователя. Однако ощущение слежки более не появлялось. Да что там слежка – вплоть до Онна нам не повстречалось вообще ни души.
Странно, такого не бывало даже во время войны. В свое время по этим местам саранчой пронеслась армия Коалиции, разграбив и разорив все окрест. Крупные города Травинаты уцелели и потом еще как‑то перебивались за счет ремесла и торговли, а вот села до сих пор брошены – к родным очагам не вернулась ни одна община.
Небольшой городок Онн как будто вымер – двери были наглухо заперты, окна заколочены, а сквозь щели в ставнях нас буравили настороженные и испуганные взгляды. На улицах встречались лишь самые бесстрашные пропойцы, которые, случись хоть всемирное побоище, хоть даже и светопреставление, взойдут на Небеса твердой зигзагообразной поступью с бутылкой наперевес. Как говорится, война войной, но стакан пустовать не должен.
Сосредоточение пьяниц увеличивалось по мере продвижения к главному кабаку города, на котором красовалась гордая надпись: «Выпил сам – налей соседу!»
– Не советую вам здесь оставаться, – сказал угрюмый и бородатый трактирщик‑рантиец с типичной бандитской рожей, подавая наш ужин. – Пррпадете, понимаешь, как пить дать.
– А как же городская стража. Кто у вас за порядком следит?
– А никто, понимаешь! Вся стрржа, до единого человека, вчерра покинула горрд в неизвестном напррвлении. Защитнички, называется! Коалиция, понимаешь, Данидан, все такое… Тьфу на них! Кинули нас на ррстеррзание ррзоррителям, тррсы поганые!
– Каким еще разорителям? Кто, будучи в здравом уме, нападет на Коалицию? Э‑э, дядя, что‑то ты завираешь!
– Святая Аррмия Света, понимаешь, стррмится с заката на Последнюю Битву – Аверркоррд. А легион блистательных ррцаррей Хррма скачет в авангаррде! Они сметают все на своем пути и скорро будут здесь, понимаешь! Они несут смеррть неверрным! Они…
– Что‑о‑о?! Да кто ж сболтнул тебе этакую чушь?
– Так… слухами земля полнится… Соррка на хвосте принесла, понимаешь.
– Сорока, говоришь… А вот мне отчего‑то кажется, что ты сам эти слухи распространяешь, чтобы пойло у тебя скупали побыстрее.
– Я, не я, какая ррзница? Власти‑то в горрде никакой, понимаешь! Черрз час‑дрргой наступит ночь беспррдела. Кто не гррбит, да огррблен будет! Бегите отсель, люди прршлые, не вводите во искушение, понимаешь!
При этом он украдкой скосил глаза на шипастую орясину, стоявшую в уголке за стойкой. А ведь не шутит, дай ему отмашку – и ринется черепа крушить направо и налево. Только сейчас я обратил внимание, что каждый из немногочисленных посетителей был во всеоружии и осторожно посматривал на нас, как медведь на корову, прикидывая, с какой стороны начать разделку. Мы, пожалуй, пойдем, покуда у вас аппетит не проснулся.
Давясь недоеденным ужином, я уверенно, с чувством достоинства двинулся на выход. Никто бы и внимания не обратил, выйди мы спокойно по одному, но моя ретивая команда, повинуясь незримому импульсу, повскакивала со скамеек, с грохотом опрокидывая их, и двинулась вослед, прикрывая мою спину и держа руки на эфесах клинков. Тут же парочка темных личностей, сидевшая у дверей, выскочила из кабака как ошпаренная, а по мордам тех, кто остался, забегала нехорошая ухмылка.
– Не иначе, за подмогой понеслись. Бегом к лошадям! – зашикали Таниус и Миррон, перебивая друг друга.
У конюшни нас ждал неприятный сюрприз – в сумрачном переулке дорогу преградили семь‑восемь черных фигур. По двое на каждого, но лихоимцы даже и предположить не могли, насколько такой расклад был не в их пользу. Сомкнув строй впереди меня, «хранители» рванулись на врага. Еще до того, как мы добежали до грабителей, половина из них уже оценила вкус стали наших арбалетных болтов и метательных ножей Миррона и удовлетворенно дергалась в грязи. Еще двое распрощались с конечностями, повстречавшись с двуручным мечом Таниуса. «Мою» пару Миррон и Штырь по‑свойски поделили промеж себя. Я тоже поучаствовал в сражении, с разбегу запнувшись о чью‑то голову, так некстати высунувшуюся из лужи, при этом чуть сам туда не влетел. Путь был свободен, сзади затихали стоны тех, кто более‑менее счастливо отделался.
Наша кавалькада вихрем пронеслась по городским улицам и растворилась за околицей в ночи. Позади запоздало тренькали луки, и раздавалась раздосадованная ругань незадачливых охотников за головами, упустивших добычу. И такой разгул преступности – в стране, где без разрешения оккупационных властей и пукнуть нельзя! Что же тогда в остальном мире творится!
Наше дальнейшее продвижение замедлилось – где‑то поблизости расположилась та самая армия Коалиции, которая сначала готовилась к вторжению в Зеленодолье, а теперь, по всей видимости, перешла к обороне и мобилизовала все вооруженные силы в Травинате на битву с авангардом мифической армии Света. Миррон уходил далеко вперед, проверяя дорогу, но каждый раз возвращался без новостей. В очередной раз он вернулся и объявил:
– Армия стоит под стенами Травинкалиса. Огромный лагерь – около тысячи шатров, восемь‑девять тысяч клинков, не считая тех, кто в городских казармах. Овечий Брод перекрыт рогатками и кольями. Вдоль тракта сплошь понатыканы дозоры и засады, но в них большей частью сидят новобранцы и ополченцы – я проползал у них прямо под носом, и хоть бы один встрепенулся. Кстати, я подслушал их треп: оказывается, они и сами не знают, кого ждут, не знают, когда появится противник, и даже не знают, что им делать в случае появления оного. Все это похоже на огромный бедлам. Так или иначе, сейчас вокруг Травинкалиса ошивается такая тьма народу, что к городу не подойти и на выстрел из лука. Но в этом же имеется и одно важное преимущество – сам город переполнен разношерстной солдатней, которую повытаскивали со всей округи: разгульные бойцы регулярной армии, растленные городские стражники, волчары‑наемники, ополченцы‑невольники, военная полиция, маркитанты, снабженцы, инженеры и прочая, прочая, прочая. Весь этот военный винегрет бродит и закисает в городских кабаках, томясь в преддверии схватки и выплескиваясь на улицы пьяными дебошами и кровавыми драками. Голову даю на отсечение: там сейчас такой хаос творится, что на нас никто и внимания не обратит, хоть бы мы и голяком на соборной площади отплясывали, – лишь бы на причинном месте данийский вымпел болтался.
– Маленькая проблема. В город надо попасть для начала.
– Вот это как раз не проблема. Северный берег реки не охраняется вполне обоснованно – нападения с тыла не ждут. А в Травинкалисе хотя и одни ворота, но выходов немного больше – один из них проходит под рекой и открывается в неприметной балочке. Только переправляться через реку нужно уже здесь, прямо на стремнине. Опасно, но вот тут уж выбора действительно нет.
Река, стекающая с гор Хиггии и впадающая в озеро Танен там, где стоял Травинкалис, по праву называлась Стремглавой, а в простонародии – Стремной. Скорость водного потока здесь местами была просто неимоверной – с ног сбивало уже в трех шагах от берега. Перейти же реку можно было лишь в одном месте, расположенном в двух минутах езды от ворот Травинкалиса и именуемом Овечий Брод, – издали белые буруны на перекатах создавали впечатление огромного овечьего стада, зашедшего попить студеной водички. Во время войны там стояла наша последняя линия обороны. Тогда данийцы попросту выдавили наши войска, неся огромные потери, – брод был завален трупами так густо, что река вышла из берегов и затопила окрестные поля почерневшей водой с розовой пеной.
А нам как бы и здесь не потопнуть. Хорошо, что весеннее половодье уже миновало, оставив на отмелях вывороченные с корнем деревья и устлав пойму липкой грязью, – ощущение такое, будто лезешь в болотную трясину.
Болото кончилось внезапно – шедший впереди Миррон резко ушел в воду, скрывшись с головой, и утянул за собой мою резервную кобылу, отчаянно ржущую от страха. Сержант вынырнул уже посреди течения, лошадь так и не появилась.
– Вот так проводник! Сгубил коняжку, живьем утопил! Еще бы бедной скотине не потонуть – ведь господин партизан все свое железо на нее взвалил, а кобылка и так‑то его с трудом волокла, – разошелся Штырь, успокаивая нервно трясущуюся Белоснежку, видевшую трагедию воочию.
– Миррон не виноват. Он всю свою жизнь путь пехом измерял. Лошадь для диверсанта – большая обуза, – вступился я за боевого товарища.
Но Штырь уже не слушал меня. Он осторожно, каждым шагом проверяя дно, обошел гибельный омут и вошел в стремнину, ведя в поводу все еще дрожащую лошадку. Мутные воды на мгновение скрыли их обоих, но вот они уже плывут к другому берегу, относимые бурным потоком.
Таниус связал что‑то вроде плотика и прикрутил к нему свою амуницию, весившую даже поболее, чем у Миррона. А я… Как бы это сказать… Ну, в общем, я, как настоящий горец, могу плыть только в одну сторону. Вниз. Поэтому к тому Же плотику я прицепился всеми конечностями. В таком виде Таниус и начал меня сплавлять.
И темные воды сошлись надо мной. И глаза сомкнулись. И дыхание замерло. И в голове кто‑то истошно завизжал:
«Тону‑у‑у!!!» Но утонуть мне не дадут – не положено главному герою банально утопать в грязной речке. Спустя какое‑то время я почувствовал, что голова вроде бы на поверхности. Теперь можно и глаза открыть, и выдохнуть.
И в это время что‑то вцепилось мне в ногу. Рядом взбурлило воду толстенькое бурое бревнышко. Сом‑убийца! – как хлыстом, ударило в сознание. Мой резонирующий визг так оглушил опешившего Таниуса, что он булькнулся в воду с головой, выпустил плот из рук и поплыл далее. А я остался на месте, брошенный всеми посреди реки чудовищу на съедение.
Когда вернулась способность разумно мыслить, я уяснил две вещи. Во‑первых, кушать меня никто не собирается, а тот пугающий силуэт под водой оказался обычным топляком, подцепившим меня за штаны. Во‑вторых, я был здесь не совсем один – моя худосочная кляча и могучий конь Таниуса объединенными усилиями тащили меня из подводной ловушки. Но поскольку руки мои намертво вцепились в плот, а нога застряла в коряге, то вскоре я почувствовал, что меня раздирают пополам. Только не отпускать плот! Держать! Дер‑жа‑а‑ать!!!
Под водой что‑то дернулось, затрещало, порвалось, и я почувствовал свободу. Ноги вроде бы целы, только замерзли – не простудиться бы… На излучине плот прибило к берегу. Гадкие лошади, почуяв твердь под ногами, рванулись на пляж, потащив меня волоком по камням и кореньям. Вот так всегда – сначала спасут, а потом поглумятся! Хорошо еще, что моя троица болталась поблизости и остановила проклятых тварей.
Я только сейчас отодрал онемевшие пальцы от плота и встал на столь же онемевшие, негнущиеся ноги. И услышал дружный истерический смех. Я медленно‑медленно опустил глаза и… залился краской. Все исподнее, что уцелело после реки, ободрало на берегу. К счастью, некоторые жизненно важные органы не пострадали, но вид снизу у меня был отнюдь не благопристойный.
– Господин расследователь, из вас получится недурной натурист! – ухмыльнулся Таниус.
– Райен, а у тебя внизу все – чики‑пики! – тут же подиздевнулся Штырь.
– Ну и е… – по‑солдатски емко и кратко подвел итог Миррон.
– И вам спасибо на «добром» слове. Но может быть, все‑таки кто‑нибудь принесет мне наконец подштанники! – взорвался я. – Мне тут все чуть не поотрывало, а эти мудозвоны зубы скалят! Разжалую! Уволю! Расстреляю, к едреной бабушке!
На солнышке, даже на двойном, в этих краях не высохнешь. По идее, костер можно было разжигать только с наступлением темноты, чтобы дым не увидели из лагеря под Травинкалисом. Но поскольку в прибрежной роще было много молодого сушняка ольхи, который при горении практически не дымит, – рискнули и так. Таниус и Штырь пошли на добычу топлива, а мы с Мирроном сели потрошить рыбу. Сержант был отменным рыболовом – пока я с горем пополам переправлялся через Стремглаву, он уже успел обшарить притопленные коряги на мелководье и добыть голыми руками пяток угрей и два десятка крупных раков.
– Эх, жалко, сеть утопла, а то б я вас рыбой до отвала закормил. Здесь такие форели водятся – во! – Для наглядности Миррон развел руки – размер непойманных форелей впечатлял.
– Хватит зубы заговаривать. Ты зачем мою лошадь утопил?
– Я думал, там мелко – по пояс. Ну, облажался… С кем не бывает. Сказать по правде, коняга твоя была упрямой и гадкой – укусила меня пару раз прямо через сапог. Была бы она человеком – пустил бы в расход без разговоров. Мне не ее жалко – вся снаряга ушла на дно, все оружие, кольчуга Двойного плетения. Эх, хорошая была кольчужка, ни одна стрела ее пробить не могла, там мне она несколько раз жизнь спасла.
Миррон кивнул в сторону большого холма, стоящего особняком на берегу реки и закрывавшего вид на Овечий Брод. Холм сплошь зарос кустарником и ивняком, а его серая каменистая вершина, голая, как колено, нависала над бурлящими водами Стремглавы отвесным обрывом.
– Лысая Круча… – вздохнул Миррон, проследив мой взгляд. – Там мои ребята остались. Непогребенными… А меня как копьями приперли, так я сиганул с обрыва – терять‑то было нечего. Хорошо еще, что тогда было весеннее половодье, а то бы головой в дно воткнулся. Кольчугу ухитрился под водой стянуть – потом ее внизу нашел, когда вода спала. А наверх так и не сходил – духа не хватило.
– Так, может…
– Не надо. Сейчас там уже ничего не осталось – горные стервятники свое дело знают. Как‑то тяжко на душе, словно что‑то тянет меня туда, назад, через годы. Это – зов мертвых. Мои мальчики иногда приходят ко мне во снах. Они ничего не говорят, только слегка улыбаются с легкой грустинкой в уголках глаз. Они обрели свой покой и счастливы, а я… Я упорно тащу свой тяжкий груз, имя которому – жизнь.
Наши лесорубы вскоре вернулись с огромными охапками дров. Вскоре мы уже сушились у огня, жадно внюхиваясь в аромат варящейся рыбы, а Штырь замазывал мои царапины целебным бальзамчиком, отдающим падалью. Тот же ингредиент, растворенный в кипятке, я принял внутрь для дезинфекции. Все трое с большим трудом удерживались от высказываний в связи с тухлым запашком зелья.
– Мастер лекарь, из чего сварено такое редкостное амбре? – задал я упреждающий вопрос.
– Если я скажу об этом перед обедом, твой желудок откажется от еды. Если я скажу после обеда – все равно откажется, только процесс будет более живописным. Ты действительно хочешь знать, из чего сделано снадобье?
– Пожалуй… нет, – решил я, посматривая голодным взором на бурлящий котелок.
– А у меня – луженый желудок, любую гадость переварит, – подключился Миррон. – Ну‑ка, малой, шепни мне на ушко!.. О! О‑о‑о! Забористо! Не думал, что от слоновьего дерьма может быть такая польза!
– Штырь!!! Ты ме‑е‑э‑ээ…
– Да ладно, чего уж там, все свои, с кем не бывает… Пока я боролся с внезапно закапризничавшим желудком,
Штырь улизнул в кусты, прихватив свой заветный сундучок.
Назад он вернулся минут через пять, в довольно приподнятом настроении, и сразу схватился за ложку.
– Не иначе, Сток ходил свои сокровища проверять – не подмокли ли, не заржавели, – колко усмехнулся Таниус. – Признавайся, что у тебя там запрятано.
– Если скажу, вы совсем есть не сможете.
– Я – не Валиен, внутренним недержанием не страдаю. Ну?
– Там у меня… голова любимой матушки. Я ее в качестве оберега с собой таскаю – ни разу не подвела.
– Фу, гадость какая! Сток, ты настоящий горец – темный, дикий и суеверный до безобразия. И аппетит ты мне тоже сумел испортить.
Долго расхолаживаться у костерка было нельзя – в окрестностях могли шастать голодные данийские дозоры, за версту чующие запах еды. Поскольку ни угри, ни раки в силу своей природы не могут отомстить за свою безвременную кончину, всадив косточку в горло едока, – уничтожены они были моментально. Как только одежда подсохла, все засобирались в дорогу. А у меня была еще одна проблема: негоже сыщику, от следствия которого зависит судьба мира, прилюдно щеголять в одних подштанниках.
Дорогой товарищ авантюрист! Отправляясь в долгий и опасный поход, не забудь захватить с собой запасные штаны. Ты можешь ни разу не вытащить свой неутомимый меч из ножен, не натянуть тетиву своего верного лука, не использовать свой прославленный боевой топор иначе, как для рубки веток для костра, но запасными штанами ты воспользуешься обязательно. Поскольку те, что ты постоянно носишь на себе, запросто могут порваться о сучья, пока ты будешь продираться сквозь лесные дебри, промокнуть в речке, куда ты обязательно упадешь, если попытаешься перейти в узком месте по бревнышку, и сгореть у костра, когда ты их потом будешь сушить. Даже если тебе каким‑то чудом удастся всего этого избежать, помни – ночи обычно бывают холодными, а спишь ты обычно на земле. Посему лишняя пара штанов будет всегда кстати.
Ну а ваш покорный слуга пренебрег этим правилом, и вот теперь пришла расплата. Миррон мне предложить ничего не мог, поскольку благополучно утопил все, что у него было. В необъятных шароварах Таниуса я просто утонул – ходить в них было совершенно невозможно. Штырь протянул мне свои портки, загадочно улыбаясь, а когда я с большим трудом натянул их, не выдержал и заржал:
– Сегодня впервые на арене цирковой клоун Райен!
Клетчатые штанишки, сшитые из кожаных лоскутков сумасбродных расцветок, сидели на мне в обтяжку, едва не трескаясь по швам, а в длину доходили лишь до края башмаков. Именно в таких пестрых и куцых лосинах‑маломерках обожают выступать балаганные лицедеи, теперь и я таким же шутом заделался на людскую потеху. Ну что ж, смейтесь надо мною, развлекайтесь, господа обыватели, но не забывайте известную поговорку: «Всё ж лучше выглядеть придурком, чем оставаться в дураках».
Поздним вечером того же дня мы стояли у потайного хода. Миррон пользовался им часто, потому так тщательно маскировал, что девяносто девять человек из ста, пройдя по этому месту, ничего бы не заметили. В сущности, снаружи была лишь палка‑рычаг, которая открывала узкий лаз под слоем дерна.
– Лошадь туда не пролезет… – сострил я, глядя на Таниуса. Неудачно. Капитан отчего‑то решил, что я его имел в виду, и надулся.
– Кто‑то должен будет вернуться, закрыть вход и сторожить коней, – сказал Миррон, потупив взгляд. – Никто не возражает? Мне ни к чему показываться в городе, где мои приметы впечатаны в память любой ищейки Контрразведки. Но если надо…
– Не надо, – оборвал его я. – Только проводи нас под землей и сразу возвращайся. Если дозорные Коалиции обнаружат лошадей, то найдут ход и устроят облаву в городе. Ты будешь нашим засадным полком. В смысле, засядешь здесь и будешь ждать нас.
В низком тоннеле стояли лужи, сверху капала вода.
– Протекает… – пробурчал Миррон, осматривая потолок. – Скоро совсем затопит. Не сразу, конечно, – поправился он, взглянув на наши напряженные лица.
Травинкалис строили имперцы, которые при этом зачем‑то выкопали под городом целую сеть тоннелей со странным названием «канализация». Мотивировалось это необходимостью стока нечистот, хотя, по‑моему, все это – мартышкин труд. У нас, в Эйсе, нечистоты неплохо стекают и по сточным канавам в реку, ну а то, что запах при этом неприятный, – так не во дворцах живем, духи не пользуем.
Зато для лазутчиков тоннели под Травинкалисом – самое то. Можно нанести удар в любом месте города и тут же безнаказанно скрыться – преследователи поймают под землей все что угодно, от одичавших кошек до насморка, но только не того, кого они ищут. В мою армейскую бытность из уст в уста ходила байка о том, как некий поддатый вояка по глупости или от переизбытка храбрости полез погулять по подземному лабиринту и повстречал там бесенка в спецовке и с лопатой, разгребающего кучу фекалий. Оно, может, конечно, и не бесенок был, но все равно как‑то боязно лазить здесь в вечном мраке.
Прямо над головой раздался нарастающий гул, стены задрожали.
– Улица прямо над нами – небось телега проехала, – сказал Миррон, наблюдая, как мы дружно присели. – Здорово отдается под землей, да? Это еще мелочь. Как‑то раз сверху проскакал кавалерийский отряд, так я думал – голова взорвется.
– Ты уверен, что здесь нет данийских доглядчиков?
– Да кто ж сюда полезет без нужды! Оккупанты поначалу попытались засыпать ходы, опасаясь вылазок уцелевших диверсантов, – вспоминал Миррон, ориентируясь по ему одному ведомым меткам. – Но когда по весне все дерьмо из‑под земли хлынуло на улицы – быстро восстановили все как было. Впрочем, своего они добились – повстанцы выползли из‑под земли, как суслики из залитых нор. А камер у данийцев хватало на всех – расход заключенных был большой… Вот сейчас, кстати, мы проходим через подвал тюрьмы. Попрошу не шуметь.
Снаружи явственно раздавались стоны и вопли дежурной жертвы тоталитарного режима.
– Прямо за стеной – камера пыток. Сколько мимо ни прохожу – каждый раз там кого‑то мучают. Здесь работа палачу не переведется, – грустно вздохнул Миррон. – Был бы пойман человек, а статья найдется…
– Сам сочинил?
– Да куда мне… Есть тут один народный поэт, мы с ним встретимся через пару минут. Зовут его Люкс Золотой Язычок, но не потому, что стихами говорит, а потому, что после общения с ним ваше золото как корова языком слизала. Люкс хоть и наш человек, но все равно будьте с ним повнимательнее, а то без штанов останетесь и еще должны будете. Передам ему вас на постой и пойду обратно – лошадок пасти.
Вскоре ход уперся в небольшую окованную дверь, которую Миррон открыл ключом, хитро спрятанным тут же, в кучке засохших кошачьих экскрементов. Войдя, мы оказались на дне давным‑давно пересохшего, заваленного мусором и отбросами колодца, на вороте которого до сих пор болталась веревка с бадейкой. Прямо напротив была еще одна такая же дверь, а стенки колодца опоясывали узкие лестничные ступеньки. Поднявшись наверх, мы оказались во внутреннем дворике большого дома, по всем признакам – таверны. Сержант исполнил замысловатую дробь на дверях, и в зарешеченном окошке появилась заспанная морда полового.
– Ну кто ж еще в такой час приперся? Ну чаво вам надоть? – простонал слуга зевающим голосом. – За полночь мы никого не обслуживаем. А хотите семечек?
– Какие еще семечки, тюфяк краснорожий? Поднимай Люкса и тащи его сюда. Скажешь – Миррон пришел.
– Ой, хозяин шибко не любит, когда мы его будим, у него в изголовье та‑ака тяжелая палка стоит… – опять заныл половой. – А тыквенные семечки – замечательная вещь. Они полезны для пищеварения и просто необходимы в случае запора, поноса, заворота кишок и лечебного голодания. Так вы семечки купите? Если купите, тогда я, так и быть, схожу…
– Купим, купим, все купим, – нетерпеливо проворчал я. – Ты только хозяина сюда приведи.
Слуга неторопливо побрел в глубь дома, и наступила тишина. Минут через пять за дверью раздался многочисленный топот, перекрываемый звонким медовым голоском:
– Кто стучится ночью в дверь, что за изверг, что за зверь?
– Открывай, стихоплет толстозадый, Миррон пришел.
– Узнаю старого охальника! Чего надо?
– Выпить, закусить и отоспаться – три раза. В смысле – на троих. То есть – для троих.
– Сто цехинов за постой. У гостей карман пустой?
– Не пустой. Ты что в дверях застрял? Открывай, кому говорят!
Дверь медленно приоткрылась, в образовавшуюся щель высунулась большая кожаная кружка с надписью «для денег».
– На паперти твое место, сквалыга, – простонал я, однако монетки кинул.
– Гостю – почет, денежке – счет! – торжественно провозгласил хозяин, распахивая дверь и приглашая нас внутрь.
Теперь я смог разглядеть Люкса вблизи. Собственно, видел я его лишь второй раз в жизни – однажды, во время войны, после очередного диверсионного рейда, мне случилось здорово надраться в его заведении и тесно пообщаться с Люксовыми мордоворотами, которые отчего‑то не захотели поверить в мою платежеспособность. В результате наутро после злополучной гулянки я очнулся не в мягкой постели в обнимку со смазливой девицей, а в сточной канаве на пару с дохлой кошкой.
Тогда, пятнадцать лет назад, Золотой Язычок был коренастым и мускулистым крепышом и с помощью стихотворной строки управлял выносом моего бесчувственного тела на свежий воздух. Но полтора десятилетия сытой жизни заметно сказались на облике хозяина – его так разнесло вширь, что шутка насчет застревания в узких дверях таверны уже могла быть воспринята всерьез.
– Враги в доме есть? – напрямую спросил Миррон, заглядывая Люксу через плечо.
– На моем гостиничном предприятии слово «враг» имеет иное понятие. За еду и за кровати люди платят. Или не платят. Враги – те, кто не платит, им по ребрам прокатят. Все очень просто…
«Просто» объяснялось просто – за спиной Люкса стояла целая шеренга дюжих здоровяков с дубинками наготове. Сержант хотел что‑то возразить, но, смекнув, что с поэтом спорить бесполезно, лишь махнул рукой и, быстро попрощавшись с нами, полез обратно в колодец.
– Хозяин, они обещались у меня все  семечки купить… – проводив сержанта трагическим взглядом, обиженно заскулил слуга, притащивший здоровую, плотно набитую суму.
– Слово крепче договора, словом мы всегда горды, – велеречиво изрек Люкс, обращаясь к нам. – Заплатите человеку за посильные труды. Уважайте предпринимательство и забудьте про обстоятельства…
Ну и дела! – еще войти не успели, а нас уже начинают обирать. Что ж дальше‑то будет?
Расплатившись с ушлым половым и получив полмешка горелых тыквенных семечек, мы углубились в темные коридоры гостиного двора, который был просто огромен и со всеми своими пристройками, конюшнями и складами занимал целый квартал. Несмотря на такой размах, выглядело все это довольно убого – внутренняя отделка подсобных помещений отсутствовала как таковая. Пронырливый хозяин этого вертепа, чуя запах золота, ужом вертелся вокруг нас, предлагая всевозможные услуги, от которых я, памятуя слова Миррона, немедленно отказывался, чтобы мое молчание не было истолковано как знак согласия. И тогда Люкс нашел ко мне абсолютно неожиданный подход:
– …Надеюсь, что я вас ничем не обидел? А знаете, где‑то я вас уже видел… Да! Вы были в таверне во время войны и были по случаю сильно пьяны. Тогда вы случайно в канаву упали, и, кажется, звать вас, э‑э… просто… 
– Давно исчезли в памяти былые времена, веками стерты надписи, забыты имена, – поспешно прервал я Люкса строками из стихотворения нашего народного поэта по имени МР. – А нам нужно в город…
Все‑таки хитрюга Люкс нашел брешь в моей защите. Сразу все уяснив, он потянул меня за рукав, затащив в какой‑то пыльный чулан, где заговорщицки подмигнул и зашептал мне на ухо:
– Раз так, то нужны вам значки Коалиции – чтоб не попасться армейской полиции. Сейчас в Травинкалисе – военное положение, но мы имеем нужное снаряжение: нашивки и банты, шевроны и аксельбанты, в общем, все, что нужно любому солдату. Естественно, за отдельную плату. Вот в этих шкафах много разных мундиров… – Люкс затащил нас в другую маленькую комнатку и отомкнул здоровенный платяной шкаф, весь забитый одеждой. – Представляю наряд данийского командира: накидка лиловая сатиновая, шляпа черная, габардиновая… й‑э‑эх, моль поела, обидно… Но ничего, издалека не видно. К форме приложены шарф семипрядный, лента, перчатки и вымпел отрядный. Все вместе стоит… четыре тысячи цехинов, а если еще и с орденами – полтысячи скину…
– Короче, болтун, – оборвал его я. – Что здесь самое дешевое?
– Предлагаю регалии таежных воителей – ленты, гербы и амулеты‑хранители. Нынче в каждом кабаке видишь их грязные рожи, и с ними никто не связывается – себе же дороже.
Теперь мы – отвязные и полудикие лесные бойцы. Я и Штырь обошлись ленточками рядовых, а Таниус прицепил себе капитанскую розетту. За какие‑то цветные тряпки и невзрачные гербы клана Дубового Листа, которые так и подмывало обозвать «гербариями», Люкс содрал с нас по десять марок (за такие деньги можно было пошить себе неплохой костюм), заявив при этом, что «лучшим друзьям лучшего друга» скинул цену вдвое.
– М‑м‑м… – промолвил Люкс, критически осматривая нас и задумчиво почесывая редкую бороденку. – Все это слишком ненадежно – вид у вас совсем не таежный. Лесняк в латах, что камзол в заплатах, – вид имеет весьма сумнительный, необычный и подозрительный. А малец ваш всем хорош, но на жулика похож. А ваши шутовские штанишки в глаза бросаются слишком. В такой одежде идти не стоит – первый же патруль остановит. Что я могу предложить? Для успеха вам жизненно необходимы доспехи. Пожалуйте за мной, щедрые господа…
Вот так да! Купили ключик, так уж теперь и дверь для него купите. У торгаша‑спекулянта в подвалах обреталось немерено доспехов и оружия, кои доблестные вояки с похмелья позакладывали ему за гроши. Нам выдали тяжелые деревянные щиты, окованные полосами позеленевшей меди, ржавые старинные шлемы‑бахтерцы, еще более ржавые железные кольчуги для меня и Штыря (для Таниуса не нашлось подходящего размера, к тому же у него имелась своя тельная плетенка из проволоки).
На вооружение нам были поставлены увесистые короткие секиры лесняков, в умелых руках бывшие очень опасным орудием – наилучшим для боя в густом непролазном лесу. Надев все предложенное снаряжение, я почувствовал себя вьючным осликом купца‑эксплуататора. Меня шатало под тяжким гнетом доспехов, но мысль о том, что еще несколько дней мне предстоит ходить в них, а может быть (о ужас!), даже бегать, давила еще сильнее.
– Тэ‑э‑кс, теперь мы прикинем расходы проекта… Всего лишь пятнадцать тысяч цехинов – за три военных комплекта. Но…
– У нас таких денег нет! – возмущенно оборвал его я. – А если бы и были – на кой ляд сдалось нам это ржавое железо! Да в Фацении за такие деньги можно целый отряд вооружить!
– У вас, в заснеженных горах, все дешево обходится, поскольку денег и ума ни у кого не водится. А здесь вот‑вот бои начнутся, и цены в поднебесье рвутся. В военное время, поверьте мне, любые доспехи всегда в цене. Но этих денег я с вас не возьму – к чему вам такие затраты? – я предлагаю оставить в залог ваше оружие и латы. По сотне в день, как и за жилье, – не будем бросаться в крайности, а после каждый вернет свое в целости и сохранности. Справедливо, как всегда. Вы со мной согласны?
– Да, но…
– Как известно, при обмене – договор дороже денег! Так ударим по рукам – слава добрым… господам! – не в рифму поправился Люкс, схватил мою руку и энергично потряс ее, затем заключил меня в крепкие объятия, дружески похлопывая по спине, потом собрался и дальше продолжить в духе исконных купеческих традиций, но облобызать себя я уже не позволил.
«Что‑то нечисто в этой сделке», – подумал я, но было уже поздно – наши мечи и латы исчезли в необъятных подвалах таверны. Поздно было и в другом смысле – за окнами уже давно стемнело. Как я и подозревал, ужин в стоимость проживания не вошел. Люкс и тут ухитрился нас ловко ободрать, даже несмотря на странные особенности местного меню: поджаренные в масле кролики сильно смахивали на кошек, кошками же они и пахли; поданная в качестве гарнира жареная капуста, еда уже и в таком виде гадкая, до своей поджарки побывала еще в двух промежуточных состояниях – квашеном и протухшем; караваем хлеба можно было смело пробивать крепостные стены, а о некоем животном происхождении пива я даже не рискнул размышлять. Я, конечно, все понимаю – разруха, голод, неурожай, зверства сборщиков налогов. Но ты бы хоть честно признался, чем  кормишь постояльцев. Хотя… если бы я узнал, чем сейчас набил свой желудок, спокойно спать не смог бы. А сейчас меня ждет кроватка… Святые Небеса, как же я по тебе истосковался! Подушечки, одеяльце, матрасик, смирные клопы – какая радость, какое счастье, какое облегчение для моей измученной души…
Месяц июнь. Раннее утро. Травинкалис. Следствие продолжается в направлении Верховного Прихода, куда Лусани могла прийти, дабы испросить патриархов Храма о своей вероятной чудесности. Над городом рваными клочьями реял пахнущий рыбой туман, набежавший с озера ночью и еще не Рассеянный лучами восходящего солнца.
Кстати, забыл сообщить интересную деталь: если весной настоящее солнце всходило часа через три после Огненного Ока, то теперь они восходят одно за другим, при этом горизонт окрашивается кровью. Наш хозяин Люкс, нимало не смущаясь, заявил, что недельки через две, когда светила взойдут одновременно, Око затмит солнце, и тогда наступит так всеми ожидаемый Конец Света.
Смысл его слов был примерно следующим: ешьте до отвала, пейте до упада, развлекайтесь до полного одурения – жить‑то вам осталось всего лишь полмесяца. А где приятнее всего это делать? Конечно же, в «Услугах Люкса»  – лучшем заведении города, где есть все то, чего вы желаете, то, о чем вы мечтаете, и даже то самое  – запретное, о чем вы только догадываетесь.
В городе стоит тишина – ночные загулы пьяной солдатни уже выдохлись, нормальные горожане еще спят, купцы только‑только продирают глаза и готовятся открыть лавки. Но Храм открыт всегда – связь людей с Небесами не должна прерываться ни на минуту. Добрые служители Церкви всегда готовы донести твою просьбу до Небес, но и ты будь добр с ними. И щедр. А иначе там, наверху, не поймут…
Огромный собор Верховного Прихода подавлял своими размерами и великолепием. Сотни узких стрельчатых арок и окон, тысячи беломраморных резных колонн взметали ввысь девять золотых куполов: восемь малых над приделами и большой центральный, увенчанный высоким шпилем, который некогда венчало солнечное распятие Священного Лотоса – главный символ Единого Храма. Но поскольку Лотос был также и символом имперской власти, то данийцы после победы приказали удалить его изображение из храмов. Что и было сделано повсеместно и в дальнейшем трактовалось церковниками как «малая жертва».
Девять белокаменных ступеней ведут в Храм, и каждая из них обозначает определенный этап развития человека. Четыре этапа – жизненные, четыре – духовные, пятая ступень из красного гранита, расположенная в середине между ними, означает единство тела и души, границу между миром деяний и миром идей.
Вообще‑то есть еще и десятая ступень – сам порог Храма. Тот, кто вступил за него, встает на сторону Света телом и душой. Но для этого нужна самая малость – чтобы врата Храма открылись перед тобой…
Я постучал в узорчатые бронзовые ворота. Впервые я прихожу в Храм по своей воле, и где‑то внутри сознания маленький встревоженный бесенок кричит: «Не входи! Здесь, снаружи, ты – личность! Там, за порогом, ты станешь одним из многих, крохотной песчинкой, лишенной права выбора и права ответственности за свой выбор!»
Поздно. Внутри щелкает затвор, со скрежетом опускается противовес, врата распахиваются.
– Утро доброе, господа фаценцы. Не ждали такой  встречи?
Посреди арки стоит смиренный служитель Света, со святым писанием в одной руке и красными четками – в другой. Позади него – строй арбалетчиков. Позади них – строй копейщиков. Позади… нас звякнула крышка люка на мостовой, и оттуда вылезло оно.  Белое, как покойник, худое, костлявое, гибкое, в блеклом кафтанчике, с длинными полусогнутыми руками.
– Прикас‑сано вс‑сять ш‑шивыми или мертф‑фыми, – прошипела Бледная Тень, не спуская с нас серых водянистых глаз, а обе ее руки ощетинились десятком тонких лезвий.
– Не дергаться! – прошептал я Штырю и остановил руку Таниуса, потянувшуюся к секире. – Она не промахнется.
Из‑за ворот вынырнул смуглый крепыш с коротко стриженными густыми черными волосами, блеклыми раскосыми глазами и тонкими усиками на широком лице – типичная данийская внешность. А одет он был в длинный черный плащ грубой выделки, скрывавший его почти целиком, – было лишь заметно, что руки лежат на эфесах оружия.
– Контрразведка Коалиции, особый агент Удавка, – прошипел коротышка, не сводя с нас маленьких черных глаз. – Моя ваша арестовывать – до выяснение обстоятельства ваше преступление.
– Позвольте мене! – прозвучал в глубине Прихода пронзительный женский голос. – Вы же не зря мене досюда позвали?
Удавка торопливо отстранился, пропуская вперед… зеленодольскую архимагессу Калинту! Так вот, оказывается, на кого она работает! Оно и неудивительно – больше, чем Коалиция, ей вряд ли кто заплатит.
– Ах, это вы, господарь Райен! – удивленно воскликнула волшебница, узнав меня. – Я ж говорила вам, что цели моих и ваших наемщиков разнятся до противности. Так оно и случилось. Посему не обессудьте – я токмо лишь выполняю свою работу. Но чтоб вы ведали, мене она нравится!
Не дойдя до нас нескольких шагов, госпожа Зеленка что‑то воскликнула и взмахнула руками. Однако ничего не случилось – по рядам солдат пробежала усмешка, а контрразведчик мрачно уставился на заклинательницу, его плоское лицо выражало явное недовольство. Возникло некоторое замешательство, а я заметил, как руки Таниуса и Штыря медленно двигаются к оружию. Сейчас…
Но «сейчас» не случилось – просто колдовство сработало с задержкой. Упругие гибкие лианы взметнулись из‑под земли, стремительно опутывая наши ноги и руки. Выхваченная Таниусом секира, разрубив несколько побегов, отлетела в сторону, вырванная из рук десятками извивающихся стеблей. Отчаянный прыжок Штыря закончился звучным грохотом о мостовую – зеленые петли обвили его ноги уже в воздухе. Через полминуты никто из нас не мог пошевельнуть и пальцем.
– И за сих ротозеев – столь весомая награда? – презрительно и торжествующе произнесла Калинта, похлопывая стеком по нашим щекам. – Сами пришли, сами встали на поле элементарного заклинания «Путы Джунглей», мене оставалось токмо его запустить. Право слово, даже малость досадно, что мене нанимают на такие пустяки. Но так или иначе, я свою работу выполнила, можете их забирать. Ах, Райен, видать, не судьба мне на вас работать.
Кандалы защелкнулись на наших руках, ногах и шеях, и только тогда зеленые путы прямо на глазах высохли и отвалились, а зеленоглазая волшебница, помахав ручкой на прощание, торопливо удалилась к воротам особняка, стоявшего напротив Прихода.
А нас под конвоем отвели туда, где никто и никогда не желает оказаться. Но многие так или иначе туда попадают и лишь немногие из них оттуда выходят. Это зловещее и тоскливое место – тюрьма.
Надрывно заскрежетал засов на воротах. В грязном закутке потные, волосатые руки старательно ощупали тело – вывернули каждый карман, прощупали каждую складочку одежды, даже зачем‑то в рот залезли. Лязгнула дверь подземелья, щелкнул замок камеры, забренчали снятые оковы. Темнота всюду, только чадящий факел у входа мерцает одиноко и тоскливо.
Не помогли нам жалкие уловки со значками, да и не могли помочь. Если на твоей спине позванивает призрачный колокольчик, серому охотнику нет дела до того, что ты на себя нацепил, – каждый наш шаг был отслежен от зеленодольской границы до Травинкалиса. В сущности, мы облегчили задачу для Бледной Тени – сами сунулись в капкан.
Как же они перестраховались – даже магию в ход пустили. Но почему священник был с ними заодно? Почему Храм и Контрразведка действуют рука об руку? Неужели я настолько опасен для них, что два смертельных врага объединились против меня? Совсем не сходится. Не понимаю.
Так или иначе, мы попали впросак, а контрразведчики оказалась на высоте. Теперь наша судьба – в их руках. А как же судьба мира? Например, что происходит в этом городе и вокруг него? Ведь войска под стенами не для нашей поимки собраны, им предстоит серьезная битва.
Что это может быть? Аверкорд во время Солнцеслияния? Армия Света против армии Тьмы? В данийской религии Свет и Тьма не фигурируют – там есть добрые и злые божества, но обостренного противостояния между ними нет. В войсках Коалиции тоже обычные люди – на стороне злых сил и тем более Тьмы они сражаться не захотят. Опять не сходится.
Тогда зайдем к непонятному вопросу с другого конца: кто может собрать армию, достойную противостоять Коалиции? Имперцы вернулись? Маловероятно. Зеленодолье и Фацения? Там сейчас только один боеспособный легион – тот, который  за мной охотится – под командованием генерала Гористока и под покровительством Единого Храма.
Храма, содействовавшего моему пленению и сотрудничающего с оккупационными властями. Получается, Храм – тут, и Храм – там. Если церковники осмелились на двойную игру,
то я не понимаю ее смысла – хоть наши земляки и храбры до безумства, но в одиночку фаценский легион будет разбит армией Коалиции в пух и прах. А если они не одни? Если легион рыцарей Храма тоже вышел на тропу войны? Но тогда это опять же Аверкорд! А Аверкорда быть не может, поскольку армии Тьмы не существует в природе. Получается замкнутый круг, в который мне никак не удается пробиться.
В сводчатом подвале было сыро и пахло прелой соломой. Помимо нашей, здесь были еще две клетки, но они пустовали. Видимо, не всегда – в этом я убедился, разглядев в одной из них высохший человеческий скелет.
И безмолвная тишина. Здесь ее царство. Даже произнесенные слова глохнут прямо у рта, словно обрезанные невидимым клинком.
– Что делать‑то теперь? – спустя полчаса задал я глупый вопрос, оставшийся без ответа.
Зато после этих слов из темноты камер раздался осторожный шорох. Я попытался определить, что же его издает, и почувствовал неприятные ощущения, – что‑то скреблось там, где лежал усохший костяк.
– Крысы, наверное… – предположил Штырь, но тут мы ясно увидели, как у скелета дернулась кисть.
Тут все мои переживания и страдания бурным потоком хлынули наружу. В следующий момент я уже в исступлении тряс решетку и вопил, словно на допросе с пристрастием. Через минуту в камеру неспешно спустился пьяный и небритый обрюзгший тюремщик.
– Эй, ты! Ты че орешь, мать твою так?! Сапогом по мордасам желаешь схлопотать?
– Там… скелет… живой!
– Ну, дык, ты реши впервой – скелет али живой. Оно вместе зараз быть никак не могет!
– Но…
– Еще орать будешь – усех без ужина оставлю! Сам сьим! – гыкнул тюремщик, довольный своей плоской шуткой и моей озадаченно‑глупой мордой, после чего так же неспешно, вразвалочку, удалился, залезая вверх по лестнице с тем преисполненным глубины достоинством, с каким поднимается старый морской капитан на свой мостик.
В это время Штырь тихо зацокал языком и слегка поскреб по полу. В неверном свете факела высветились маленькие красные глазки, и раздался тихий писк. Все‑таки крыса. А я что говорил?
Рыжая крыса оказалась не похожа на своих злобных тюремных товарок, которые питаются «отходами» из камеры пыток. У этой были домашние предки, от которых ей досталось белое пятно на лбу. Кроме того, предыдущие заключенные научили ее не бояться людей – крыса смело подбежала к Штырю и, обнюхав его пальцы, снова пискнула, позволив взять себя в руки.
– Нарекаю тебя Белли, – торжественно произнес Штырь, и крыса согласно пискнула. – Теперь твоей главной жизненной задачей будет стащить ключи у нашего сторожа. Ты согласна?
Естественно, возразить крыса не могла. Но когда Штырь ее отпустил, Белли, посекундно оглядываясь, проворно вскарабкалась вверх по лестнице.
– Уж не у Аргхаша ли ты научился со зверьем разговаривать? – хитро спросил Таниус. – А Белли – это твоя подружка? Может быть, она тоже колдунья?
Штырь насупил брови и фыркнул. Капитан Фрай тоже не нашел темы для разговора, а мне уж и подавно не до того было. В томительном ожидании неизвестно чего закончился День. Крыса Белли не только не оправдала возложенных на нее обязательств, но и вообще не вернулась.
Зато вечером, а может быть, уже и ночью, пред наши очи явилась интересная парочка. Первым заявился маленький, ростом мне по грудь, коренастый карлик с льстивым, забавным личиком, весь в черной коже, покрытой густым слоем Дорожной пыли, в красном муаровом шарфе, плотно облегавшем шею, и в ярко‑красной круглой шапочке, покрывавшей гладко выбритую тонзуру, – этот забавный головной убор определял его как урожденного чессинца. Карлик обратил на нас большое внимание, правда, это внимание было несколько странным – он обнюхал каждого и скривился, словно укусил лимон:
– Нет, таки зря вас посадили в камеру для благородных. Плебей – он как был вонючкой, так им на всю жизнь и останется, хоть его замочи в благовониях. Из вас троих разве что вот этот, масенький, сносно пахнет! – Недомерок ласково улыбнулся Штырю. Слишком ласково.
– А ты вообще что за хмырь?! – огрызнулся Штырь, которого даже передернуло от такой улыбки.
– Я – ба‑альшой специалист по донесениям. И еще – дознаватель по совместительству. Потому вы, господа хорошие, со мной таки еще встретитесь. А с тобой, моя лапушка, мы отдельно поворкуем… – Тут карлик чуть ли не облизнулся, раздевая Штыря глазами.
– Ах ты, падла похотливая! – В карлика полетела миска, но тот ловко увернулся.
– Люблю игривых мальчиков! До встречи, дружок! – противно захихикал карлик и резво ускакал по лестнице.
– Похоже, ты ему понравился, – сказал Таниус и многозначительно пощелкал языком.
– Таких, как он, у нас расписывают ножом по лбу, – хмуро ответил Штырь.
– Смотри, как бы он сам тебя не расписал, и не ножом, а чем‑нибудь помягче…
А к нам уже пожаловал новый гость – уже знакомый высокий сухопарый священник, столь «приветливо» встретивший жаждущих приобщиться к Храму, Церковник подозвал нас жестом, внимательно осмотрел, наигранно скорбно вздохнул и изрек:
– Мир вам, люди. Не желаете ли исповедоваться?
– Перед смертью, что ли? – грустно усмехнулся Таниус.
– Нет. Перед всевидящими Небесами,
– Если они всевидящие, то и докладывать им ни к чему, – возразил я.
– Не в этом дело. Суть – в твоей грешной душе. Покайся, смири гордыню и спасешь ее.
– Как вас именовать изволите? – попробовал я сменить тему.
– Андарион Травинский, настоятель Верховного Прихода. Но обращайтесь ко мне просто – святой отец, ибо имя человеческое ничто по сравнению с тем, что Он собою являет.
– Хорошо, святой отец. Покажите‑ка поближе ваши четочки. Да‑а, красный коралл, ручная работа! Думается мне, что пару месяцев назад, в Эсвистранне, именно вы способствовали покушению на жизнь моего друга,
– И я сразу узнал вашу троицу. Что касается вашего товарища… Сожалею, что тогда не получилось.
– И это говорит служитель Церкви, который не имеет права поднять руку на человека – небесное творение?!
– Зато обязан поднять руку на сеятеля смерти – Апостола Тьмы!
– Это я, что ли, Апостол Тьмы?! – сдавленно воскликнул Таниус.
– Вы, вы, даже если вы этого и сами не знаете, господин Гористок!
– Я! Кто?! Я не… – возмущенно воскликнул Таниус, но я вовремя зажал ему рот.
– Правильно. Не дозволяйте исчадию мрака сквернословить! Хотя… Может быть, это тонкая уловка. Может быть, Гористок – это вы! – Тут он ткнул пальцем в Штыря, который от внезапности и нелепости такого предположения вздрогнул, поперхнулся и зашелся кашлем. – Или даже вы! – С этими словами палец был наведен на меня. – Может быть, вас несколько. Много. Сотни. Но Храм выжжет эту заразу святым словом и каленым железом!
– Так за чем же дело стало?! – не выдержал Таниус, отпихнув мою руку. – Вот мы, полностью в вашей власти! Жгите! Убивайте!
– Ну‑у, мы же не бандиты с большой дороги. Вы предстанете перед церковным судом, который проверит вас на предмет причастности к Тьме. Если вы сумеете доказать свою невиновность, то будете целиком и полностью оправданы. Если же темная сущность все‑таки будет выявлена в вас, вам будет вынесен справедливый приговор.
– А вы уверены, что он будет справедливым? – язвительно спросил я.
– Абсолютно! Итак, желает ли кто‑нибудь из вас покаяться в пособничестве Тьме?
– Нет!!! – хором ответили мы.
– Я так и думал. Вы, создания Тьмы, всегда так говорите. Но мы, поборники Света, обязаны дать вам шанс на спасение. Суд состоится через неделю, когда в город вернется наш Созерцатель. Если кто‑то изменит свое мнение – передайте весточку охране, и я приду, днем или ночью. Если же нет – суд вправе использовать любые методы для получения признания. До встречи, заблудшие дети мои.
Андарион ушел, первым решился высказаться Таниус:
– Все, что сейчас изрек этот святой папаша, смахивает на бред перетрудившегося инквизитора. Со своей стороны могу сказать, что ни одного Гористока в моем роду не было, стало быть, я им быть никак не могу. Но догадываюсь, почему святоша принял меня за него, – генерал такого же сложения, как и я, у него такие же длинные черные волосы, светлые глаза. И главное, тогда, в Эсвистранне, я говорил от имени короля и намозолил всем глаза своим золотым кулоном, а таких бляшек в Фацении всего три – у меня, у шефа когорты Зарны и у командира легиона Гористока. Причем я и Зарна никогда не носили их на виду – род занятий не позволял.
– Но тогда его слова идут вразрез с фактами – Гористок не может быть Апостолом Тьмы, потому что действует заодно с Храмом и его рыцарями, и это вы видели своими глазами в Лусаре. А в Эсвистранне его ждал не какой‑нибудь рядовой монах, а травинский приор собственной персоной, То, что Гористок туда не добрался – не его вина, но прием для «вестника Тьмы» предполагался радушный – зачарованным кинжалом в сердце. Самый вероятный вывод – в Храме раскол, и раскол этот случился из‑за разных взглядов на личность Гористока. Впрочем, причина конфликта может быть и другой – Лусани. Вполне вероятно, что иерархи Храма все‑таки признали ее чудесность, а догматики из Ордена Света в пику сексотам из Патриархата объявили девочку Антимессией со всеми вытекающими последствиями. Тогда Гористок, являющийся главной ударной силой догматиков, в свою очередь, объявляется иерархами слугой Тьмы. Ситуация с двуличием Храма вроде бы проясняется. Но пока непонятно, зачем те и другие церковники гоняются за мной. За кого же они меня принимают?
– На Гористока ты не тянешь, на девчонку – тем более, – хмыкнул Штырь, критически осмотрев меня. – Могу предположить, что в силу своей духовной аморфности (и где только таких слов набрался?) ты со своими недюжинными сыскными способностями являешься абсолютным оружием для любого, на чьей стороне задействован. На двух клиентов ты уже работаешь. Что мешает тебе работать еще на двух?
– Типун тебе на язык! Я не настолько беспринципен, чтобы работать на всех сразу.
– Однако тебя хотят именно все сразу – так дети дерутся из‑за самой красивой игрушки. Однако, выясняя отношения, они могут невзначай оторвать игрушке голову…
– Есть одно создание, которое уж точно желает моей головы, – Игрок заблудших душ, Если кто‑то и может называться посланником Тьмы, то это он.
– Но он же был уничтожен! Я собственными глазами видел, как ты сразил его на колокольне в Эштре! Как он ревел! Это его бесовская сущность горела огнем.
– До того эта же бесовская сущность горела еще дважды, без какого‑либо ущерба для себя. Я не вполне уверен, что она сгинула в небытие. Может быть, она оклемалась, стала умнее, хитрее и действует издалека?
– Уж не клонишь ли к тому, что этот ужастик имеет отношение к тому, что происходит здесь?
– Может быть…
– А может и не быть, – закончил за меня Штырь. – Пора нам выбраться отсюда. Охрана тут никудышная. Наше оружие свалили где‑то в караулке, петли на клетке хлипкие, а Дверь из подвала распахнута настежь. Тюремщик принял на грудь и дрыхнет в коридоре, связка с ключами висит у него на поясе. Просто‑таки грех не сбежать.
– Нас охраняют не решетки, не замки и не сторож‑пропойца. Нас стережет сама смерть. Тень всегда наготове – она не ест, не спит, ей не надо ходить до ветра. Мы сможем выйти только через ее труп и только ногами вперед, Даже Миррон не сможет нам ничем помочь. Остается лишь призрачная надежда на справедливость церковного суда.
Если считать, что кормят нас два раза в день, – прошло шесть дней с момента нашего пленения. За это время, кроме унылой рожи охранника, никто не удостоил нас своим вниманием. Я уж начал подумывать, что про нас все забыли.
Когда сутками напролет томишься в ожидании, просто необходимо чем‑нибудь заняться, иначе запросто сойдешь с ума. Я вспомнил про наскальную живопись наших предков и решил изобразить нечто подобное на стене камеры. Но поскольку художник из меня был не ахти какой, то все мои картины оказались сродни творчеству озабоченной обезьяны (так деликатно выразился Таниус, а что при этом добавил Штырь, я здесь приводить не стану, дабы не вгонять в краску юных читательниц).
В это же время в Таниусе неожиданно проснулся талант к рукоделию – он, изнывая от безделья, начал плести из тюремной подстилки лошадей, собак, людей. Даже всех нас изобразил в соломе. Куколки получились еще те – на людей не похожи никаким местом, но для энвольтования  – в самый раз.
Штырь основательно подружился с тюремной крысой Белли, оказавшейся на редкость умной и смышленой. Малек кормил ее кусочками хлеба и дрессировал, в результате она научилась ходить на задних лапках, прыгать через подставленную руку и танцевать, по‑крысиному, конечно. Последние дни наша сокамерница даже спала у Штыря за пазухой. Мне показалось, что он общается с Белли, словно с настоящей девушкой, – согласитесь, несколько странное имя для крысы. Так мы и коротали долгие тюремные дни,
На седьмой день события начали разворачиваться стремительно – тюрьма проснулась от спячки, приняв новую партию арестантов. Многоголосие нарушило тишину подземелий, мастера заплечных дел зашуршали по коридорам, из соседних подвалов доносились отчаянные вопли и сладковатый запах паленой плоти. Битва, которую все ждали, состоялась,
В нашу камеру зашли тюремщик, карлик‑дознатчик и угрюмый офицер Контрразведки в черном мундире, черном же плаще, плетеном пурпурном шарфе, скрепленном серебристой брошью в виде паука с длинным жалом‑заколкой – символом этой таинственной и могущественной организации, Вслед за ними ввалилась четверка солдат‑данийцев, пыльных и грязных, видимо, прямо с поля боя. Они осторожно тащили раненого человека, завернутого в обрывки плаща. Бедняга был ранен в ногу, плечо и голову – его повязки были пропитаны кровью.
– Тэ‑кс‑с, господари арестократы, вашего полку прибыло! – засопел наш испитый сторож, пытаясь открыть замок методом подбора ключа на ощупь. – Ваших ноне так рядно отметелили на броде, все окрест завалено мертвяками. Полоненных, право, чей‑то маловато – десятка три, а охфицер и вовсе один. Но, видать, ба‑альшая шишка – вона скоко снурков на плаще, А исподнее‑то, гляди‑кось, – все шелка да кружава! А мне аккурат энти подштанники сойдуть! – залыбился он, довольный своей шутке.
– Разве что в качестве носков, – злобно ухмыльнулся начальник конвоя. – Смотри, если он вдруг околеет под твоим надзором, эти подштанники тебе древком копья в глотку забьют. Помирать заключенным у нас положено только с разрешения военного суда. А ну живее возись, быдло запойное!
– Дык… – Тюремщик замялся, но в этот момент он все‑таки попал нужным ключом в замочную скважину.
С каких это пор в головке Контрразведки завелись травяне? Этот франт говорил по‑фаценски с жутким местным акцентом. Насколько мне было известно, гордые и заносчивые данийцы вообще не допускали представителей других народов к управлению – сама мысль, что данийцем будет командовать какой‑то инородец, приводила их в буйное негодование. Но эти доблестные бойцы‑рубаки, не просто уцелевшие в схватке, но даже не получившие ран, влет ловят каждое его слово. Точнее, каждый жест, поскольку иначе, как на своем перхающем языке, они изъясняться не умеют, да и не хотят, что вполне естественно для «народа‑победителя». Это как же их надо было низвести до такого состояния?
– Эй, горная элита! Позаботьтесь о сородиче! – надменно пролаял офицер, когда клетку вновь запирали. – Завтра будет заседание военного суда, и вы все должны до него дожить.
– Но нас должен судить церковный суд!
– В такие дни армия – наша религия, а непосредственный командир – верховный бог. Судить будут всех подряд, согласно единому Судебнику, – закон у нас един для всех. А обвинять вас буду лично я как главный дознатчик Травинаты.
Вот так влипли! Судебник являлся торжеством данийского законотворчества и представлял собой огромный перечень всех видов преступлений и наказаний. Дотошные писаки предусмотрели в сем труде все возможное и невозможное. Так, например, за кражу пирожков в иноземной лавке данийский дворянин получал «легкое порицание», а за попытку разрушения данийского государства безродный чужестранец приговаривался к пожизненной пытке и мучительной смерти.
Все уже ушли, но маленький дознатчик задержался, внимательно присматриваясь к нашему раненому сородичу.
– Благородный… Я люблю дворян, у них такие чистенькие, ухоженные руки, а как они сладко кричат, когда им загоняют иглы под ногти. А какая нежная и гладкая у них кожа, особенно сзади…
– Эй, извращенец, вали отсюда, а то… – прервал мерзостные мечтания коротышки Штырь.
– А то что, конфетка моя? Таки зубами решетку перекусишь? – возразил карлик и затрясся в беззвучном смехе. – Ну достань меня, достань!
– Я тебе сейчас кое‑что другое перекушу… – тихо сказал Штырь, достал из‑за пазухи свою серую хвостатую подружку, что‑то неслышно прошептал ей и кивнул в сторону ухохатывающегося палачика.
Мне показалось, что Белли кивнула в ответ? Так или иначе, она спрыгнула с ладони Штыря, резво скользнула под решетку и шмыгнула прямо в штанину карлика. Тот поначалу не сообразил, что же это такое у него зашевелилось в штанах, но через пару секунд изменился в лице до неузнаваемости и дико заорал. Этот отчаянный вопль, ручаюсь, слышала вся тюрьма. Не переставая орать, он одним движением руки разорвал ширинку и вытащил оттуда окровавленный, дергающийся комок, который не преминул тут же впиться ему в палец.
– Убью! Таки всех убью!!! Вот так!!! – С этими словами палачик, держась рукою за пострадавшее достоинство, откусил доблестной крысе голову. Но даже на последнем издыхании та успела цапнуть его за язык. Новый, теперь уже нечленораздельный вой потряс подземные своды.
А в коридоре уже раздавался грохот десятка ног. Первым в камеру заскочил тюремщик. Узрев мычащего и истекающего кровью карлика, он остолбенел и выпучил глаза, силясь что‑то сказать. И в этот момент внутрь со всего ходу влетел караульный отряд. Старый пропойца и так‑то нетвердо стоял на своих двоих, а когда в его спину врезался стальной шквал, он сделал лишнюю пару неуверенных шагов, споткнулся, упал на лестницу, пересчитал носом все ступеньки и в конце своего полета сшиб стенающего коротышку с ног. Тот отлетел к нашей клетке, приложился головой прямо о тяжелый висячий замок и сполз –по решетке без чувств. Вот теперь он на мгновение оказался в пределах досягаемости Штыря, и наш маленький мститель это мгновение не упустил, поколдовав над мордашкой павшего карлика его же собственным заостренным ногтем.
А мы что? А мы – ничего. А мы никого и не трогали. Обозленные стражи уже хотели испытать на нас крепость древков своих алебард, но мы вовремя отползли в глубь клетки. Уже потом, когда из камеры выносили тела, кто‑то из солдат попристальнее вгляделся в лицо карлика и загоготал, вскоре ему вторили остальные расслабившиеся охранники.
Пока мы так вот развлекались, наш раненый земляк пришел в чувство и застонал. Штырь, который ко всем своим прочим талантам оказался еще и умелым врачом, внимательно его осмотрел и авторитетно заявил:
– Раны у молодого человека легкие, но по голове его ударили сильно, потому в плен и попал. Обычно наш брат фаценец бьется до последнего вздоха, а когда оружие сломано и нет больше сил подняться, он кусает врага за ноги.
Тем временем раненый окончательно убедился, что он еще не помер. Его затуманенный взгляд, привыкая к полутьме подземелья, остановился на нас, пытаясь осознать происходящее.
– Где я? Вы… кто? – наконец простонал он, приподнявшись на здоровом локте.
– Тюрьма неславного града Травинкалиса – к вашим услугам.
– А мы – здешние постояльцы.
– А вы, собственно, кто?
– Я – командующий королевским легионом Фацении генерал Альдан Гористок.
– Кто‑о‑о?!
– Э‑э‑э… Еще один кандидат в Гористоки… Молодой человек, вы не очень‑то на него похожи… – жалостливо затянул Штырь. – По‑моему, у вас от такого удара мозги малость отъехали.
– Подожди‑ка, дружок… Ты знаешь, это действительно Гористок, только не тот, о котором речь зашла, не Альдан, – осторожно высказался я, осматривая черты лица юноши. – Я всю их семейку в лицо знаю.
– Я Альдан Гористок, генерал! У меня даже королевский кулон есть… Был… Отобрали, наверное.
– Да ну? А ты не маловат для службы в армии? Тебе лет‑то сколько?
– Восемнадцать…
– Надо же, восемнадцатилетний генерал! А я тебя знаю – видел прошлой зимой. Кажется, тебя зовут Ронни, а Альдану ты приходишься племянником по отцовской линии. Помнишь Проклятие Гористоков? Я – тот самый сыскарь.
– Вы… Райен? – с недоверием прошептал мальчишка, в его голосе появились дрожащие нотки. – Тогда… у меня для вас есть сообщение от дяди, нагнитесь, я шепну вам на ухо.
Все это было сказано настолько фальшиво, что я сразу посмотрел на его руки. Тут же к моему уху метнулся хрупкий кулак с маленьким ножичком. Плохо тебя обыскивали, торопились, что ли? Я перехватил руку и отобрал лезвие, с трудом разжав побелевшие пальцы.
– И что же вы хотели этим сказать? – с напускной злостью спросил я, проводя Ронни ножичком по шее, губам, векам, в то время как Штырь и Таниус держали дергающегося сопляка за руки и ноги. Бедолага затрясся, как осиновый лист, но духом не дрогнул.
– Вы! Вы! Вы – враг всего живого, причина страдания людей. Вы должны умереть, и тогда мир будет спасен. Армия Света обрушит карающий меч на исчадие зла! Песня серебристой луны рассеет Тьму именем Света…
– И где теперь твоя армия возмездия?! Полегла на поле брани!
– Нет, они прорвались на север! Рыцари Храма – с ними! Они вас… – Тут он осекся, запоздало сообразив, что проболтался. – Это все подстроено вами, чтобы разговорить меня! Коварная уловка Тьмы, и я на нее поддался. Вы – порождение Вселенской Бездны! Будьте вы прокляты!..
С этими словами он потерял сознание.
Перед нами – очередной фанатик с «промытыми мозгами». Кто‑то еще будет оспаривать факт вредности религии для доверчивого человеческого сознания? Тем не менее легион Храма прорвался и обретается где‑то неподалеку. Если они узнают, где я сижу, с них станется проникнуть в город, вытащить меня из застенков и распять серебряными гвоздями прямо на мостовой. Какие глупые мысли лезут в голову. Я, может, и до завтра не доживу…
Дон‑н‑г‑г, дон‑н‑г‑г, дон‑н‑г‑г – прорывается сквозь сон. Где‑то наверху звонко гремит гигантский гонг. Настал судный день. Сегодня наши судьбы будут брошены на чашу весов всевластного Закона, Заключенных из других камер одного за другим уводили наверх, но назад возвращался только конвой. Быстро. Слишком быстро. У всех наших земляков, попавших в плен, одна статья – плаха. Молодого Гористока в бессознательном состоянии утащили тюремщики, Ему вынесут отдельный приговор. Вражеской элите не голову отсекают – кое‑что другое…
Нас оставили «на десерт». Тюрьма опустела, навалилась звенящая, гнетущая тишина. Ожидание неопределенности – тоже пытка, хотя и душевная, Наконец по мрачным коридорам прокатилось нестройное лязгающее эхо подкованных сапог конвоиров. Снова на руках и ногах оковы, нас тащат в темноту. К горлу подкатывается какой‑то комок, а к душе – чувство обреченности.
И вот мы – в Судебном Чертоге. Несмотря на подвешенное состояние, я не мог оторвать глаз от этого архитектурного чуда. Ряды тонких витых колонн тремя ярусами вздымали ввысь огромный стеклянный купол из многих сотен ажурных стальных переплетов. Здесь нет свечных канделябров и люстр, также нет какого‑либо подобия очага или камина. Здесь никогда не зажигают огонь руками человека. Чертог освещается только лучами солнца, и только в его свете человек может быть осужден или прощен. Когда‑то здесь именем Света и властью Империи вершилась справедливость, а центр свода украшал блистающий золотой лотос в круге. Теперь там зияет большой пролом, наспех забитый почерневшими досками. Надежда навсегда покинула храм Правосудия, и теперь он превратился в храм Осуждения. Первая статья Судебника гласит: «Кто разумен – тот виновен, ибо никто не безгрешен в замыслах своих».
Вот они, вершители судеб людских, – судная «тройка», сидящая за высокой кафедрой. Слева сидит уже знакомый нам офицер Контрразведки. Теперь, на свету, я узнал его лицо – именно он пытался убить Таниуса в Эсвистранне и впоследствии предупредил бандитскую шайку Кривого о нашем появлении. Кем бы он ни был за пределами этого зала, какое бы имя ни носил, теперь не имеет никакого значения. Сейчас и отныне он – господин обвинитель. Его работа – опросить свидетелей и заявителей и объявить суть преступления.
В кресле справа – господин толкователь, древний плешивый старичок с козлиной бородкой. Его задача – облечь животрепещущие обвинения в сухую оболочку таблиц Судебника. В центре, на резном кресле, – его честь Верховный судья, определяющий соответствие обвинения букве закона. Вы, наверное, спросите, а где же защита? Ну так ведь вам‑то рот никто не затыкает – оправдывайтесь, сколько душе угодно, но избави вас Небеса даже заикнуться о том, что вы не виновны вообще! 
На скамейке заявителей одиноко восседал наш знакомый прелат – Андарион Травинский. После нашей с ним встречи прошла всего лишь неделя, но за это время со священником произошли разительные перемены, он словно постарел лет на десять. Морщины накрыли его лицо мелкой сеткой, губы сжались в тонкую черту, глаза потухли и скользили по полу, словно пытаясь найти там что‑то важное, потерянное. Изредка он поглядывал на «тройку», и в те моменты на его лицо опускалась печать мрака. Весь день он просидел здесь, выслушивая штампованные приговоры суда, отправлявшего людей под топор, и, видимо, понял, что здесь не ищут справедливости, не пытаются вникать в суть обвинения. Здесь просто выносят приговор.
– Его честь Верховный судья Травинаты Чарнок рода Джурок, Регулаторием уполномоченный вершить закон и блюсти порядок, – против троих подданных фаценской Короны, – невыразительно провозгласил также уставший герольд.
– Слово обвинению, – бодрым старческим голоском прозвенел Чарнок, не сводя с нас колючего, но любопытного взгляда из‑под кустистых бровей, что сделали бы честь сове средних размеров. И нос у него был как у совы – эдаким крючком.
По‑моему, Верховный судья разменивал уже седьмой десяток, но энергии в нем было еще предостаточно – эдакий переросший гриб‑сморчок, вонючий, заплесневелый, но твердый. Таких вот крепких стариканов обычно и называют отцами нации. Роскошная судейская мантия из малинового данийского бархата с соболиным подбоем была ему несколько великовата – он часто вытягивал из ее складок сухие костлявые руки и длинную шею, словно гусь из мешка на ярмарке. Фамилия у него была фаценская, наверное, он и сам родом из южных стран, В этом как раз ничего странного нет – суд ведется на языке обвиняемых, поэтому все участники процесса должны разбираться в тонкостях означенного языка.
Все‑таки где‑то я его видел. Или слышал? Не помню. Но одна тревожная вещь резанула мне глаза – на запястье правой руки у судьи виднелась татуировка со стилизованным пауком, точно таким же, как у бандита Кривого, бывшего тайным агентом Контрразведки. У судьи наручный паук был больше и золотистого цвета. Наверное, его честь – тоже из Контрразведки, и должность у него немаленькая. Кто же он такой?
Но продолжить эту мысль мне не удалось – суд шел своим чередом.
– Андарион, первосвященник Травинский, имеет слово! – надсадно прокричал обвинитель.
– Храм Единый в моем лице обвиняет сих нечестивых в темных намерениях, противных всему сущему и вящему… – начал было Андарион, но Чарнок бесцеремонно прервал его:
– Святой отец, вы не в церкви! Здесь военный суд, поэтому излагайте жалобу коротко и ясно.
– Альдан Гористок угрожает существованию Храма…
– Альдан Гористок был только что приговорен судом к усекновению органов.
– Тогда – кто это? – показал ладонью Андарион на Таниуса,
– Вы только что указали на капитана фаценской королевской стражи благородного Таниуса Фрая. Рядом с ним стоит некий безродный воришка с двумя мерзкими кличками: Сток и Штырь. А вот этот…
С этими словами Чарнок Дар Ландок обратил торжествующий взгляд на меня. Острые зрачки, как призрачные мечи, ударили в душу, мир зазвенел разбитым зеркалом и обрушился тысячами осколков, пронзающими сердце.
– Не забыл еще меня? Вижу, вижу, узнал! Ишь побледнел весь, как есть покойник! Наверное, ты думал, что со мной уже все кончено? Нет, дружок, хоть и крепко ты меня подпалил синим пламенем, но сбежать‑то мне никто не помешал. И вот я снова оказался на твоем пути, и теперь так просто ты от меня не отделаешься, для осуществления моих далекоидущих замыслов мне необходимы твои знания и твоя душа. Так или иначе я их получу, поскольку сейчас ты целиком и полностью в моей власти. Поверь мне, я найду способы сломить твое упорство, но для нас обоих было бы лучше, если бы ты добровольно впустил меня в свой разум. Ты согласен? Отвечай, когда спрашивают! Что же ты молчишь… Ах вот оно что, ты думаешь, что в суде все сказанное тобою может быть использовано против тебя, и поэтому ты решил вообще ничего не говорить? Что ж, это неплохая тактика, но не для этого суда и не для этого Закона. Андарион, вы сказали все, что хотели?
Травинский настоятель потупил очи и промолчал, вновь вернувшись к разглядыванию завитков на полу.
– Райен! – вновь обратился ко мне Чарнок. – Вы виновны в оскорблении суда, так как отказываетесь отвечать на вопросы Верховного судьи. Господин толкователь, огласите статью.
Услышав мое имя, Андарион встрепенулся и взглянул на меня недоуменно‑неверящим взглядом, словно перед ним открылись врата в иное измерение. Как же, ревностный поборник Света во всех видел каких‑то злобных гористоков, а наиопаснейшего врага человечества – самого Мельвалиена Райена, в упор не заметил. Позор, да и только!
– За оскорбление Верховного судьи простолюдина Мельвалиена Райена надлежит приговорить к двум месяцам тюремного заключения.
– Этого срока мне вполне достаточно, приговор утверждается, – удовлетворенно зачмокал Чарнок, прищелкнув пальцами. – Следующий!
– Сток, он же Штырь, вы виновны в убийстве ценного агента Контрразведки по кличке Кривой, совершенном в городе Эштра в таверне «Полумесяц», – продолжил обвинитель. – Есть возражения?
– Я не знал, что он – ценный шпион.
– От факта вашего незнания ущерб Контрразведке меньшим не стал.
– Но если бы я это знал, разве б я его хоть пальцем тронул?!
– Сослагательные заявления в суде не имеют значения, – остановил его Чарнок. – Еще оправдания будут?
– Признаю себя виновным в убийстве злобного зверя, – остался верен себе Штырь.
– Этот зверь был единственным в своем роде, – парировал обвинитель.
– Достаточно! – остановил перепалку Чарнок. – Толкователь, ваша очередь.
– За браконьерство и убиение редких зверей…
– Ты что, старый маразматик! Какие еще звери?
– Но он же сам признался…
– С кем приходится работать, кошмар сущий! Повелеваю учитывать лишь основное обвинение.
– За убийство должностного представителя государственных служб Коалиции простолюдина Стока надлежит подвергнуть водной пытке с последующим утоплением.
– Приговор утверждается! – ухмыльнулся Чарнок и подмигнул мне. – Следующий!
– Таниус Фрай! – заголосил обвинитель. – Вы виновны в организации проимперского мятежа в Эштре. Вы прилюдно подняли имперский флаг и подстрекали народ к бунту.
– Кто это видел? – возразил Таниус.
– Я лично допрашивал свидетелей в Эштре, – ответил обвинитель. – Целую неделю жил в «солнечном» клоповнике, пока вы тут прохлаждались. Пара сотен человек указали на вас как на главного зачинщика. Еще будут оправдания?
– Есть один вопрос. Новая власть в Эштре поддерживает идею Империи?
– Новый мэр хоть и дуб дубом, но все же сообразил заключить союз с Даниданом.
– А предыдущая власть, продержавшаяся три дня, стала союзником Данидана?
– Не успела. И вообще к вашему делу это не относится. Имперский штандарт подняли? Подняли! Призыв во имя Империи произнесли? Произнесли, да так четко и ясно, что даже тугоухие все поняли! А все то, что за этим последовало, – это восстановление Империи в отдельно взятом городе!
– Требую справедливости. – С этими словами капитан обратился к зевающему Чарноку, который, услышав опасное слово, вздрогнул и вперся своими ужасными бездонными зрачками в Таниуса.
Я понимал, какого труда стоило моему товарищу выдержать этот взгляд, ломающий людскую сущность. Но он выстоял, не отвел глаза. Судье, видимо, надоело играть в гляделки, он внезапно чихнул, шумно высморкался и раздраженно ответил:
– В данийском суде этот призыв не имеет значения. Толкователь, заканчивайте.
– За попытку реставрации Империи благородного Таниуса Фрая надлежит…
– Маленькая поправка, – прервал его Таниус. – Я – не дворянин.
– Тогда… Тогда… – Толкователь начал торопливо копаться в Судебнике. – Ой!..
– Что значит «Ой!»? – раздраженно фыркнул Чарнок,
– Такой статьи здесь вообще нет. Вот если бы он был благородный, то его бы пытали в течение года, отрезая от него по кусочку, пока не испустит дух.
– А ну дай сюда этот талмуд! Гм… Действительно, казус… А мы его очень даже просто решим – сначала дадим ему титул, а затем – приговорим. Если же делать все согласно букве закона, на чем безмолвно настаивает осужденный Мельвалиен Райен, то по канонам Единого Храма посвящение в первых лучах солнца может провести дворянин, каковым имею честь быть я, а благословляет посвященного прелат, коим является присутствующий здесь Андарион Травинский. Так что подождем до рассвета, я никуда не тороплюсь.
Игрок заблудших душ снова подмигнул мне, затем внезапно соскочил с высокого трона, подбежал ко мне, схватил за пуговицу и, глядя снизу вверх, впившись своим леденящим взором прямо в мой оцепеневший разум, ядовито зашипел:
– Глаза! Смотри мне в глаза! Думаешь, ты победил меня тогда, в Эштре? Нет! Это всего лишь передышка для тебя и твоего жалкого мирка! Тоже мне народный герой выискался! Да никакой ты не герой, ты – вошь сыскная, червяк навозный, тряпка мусорная. Может быть, ты и мнишь себя стойким и несгибаемым, но я‑то так не считаю. Когда я начну пытать твоих друзей у тебя на глазах, ты скажешь мне многое, Потом ты будешь умолять меня прервать их страдания и расскажешь мне все, что знаешь и о чем догадываешься. И тогда я предложу, чтобы взамен на их быструю смерть ты сам себе выколол глаза. Хотя нет, глаза тебе еще понадобятся, чтобы видеть до последнего момента все то, что я буду делать с тобой. Глаза, смотри в глаза, не пытайся отводить взгляд! Никуда ты от меня не денешься – от судьбы не убежишь. Поверь мне, я знаю такие изощренные пытки, рядом с которыми дыба покажется детской забавой. Я предоставлю право выбора пытки тебе самому для себя, и каждый раз пытка будет новой. Но нет ничего страшнее для смертного, чем неизвестность. И нет ничего приятнее ее – для меня. Поэтому я выношу тебе твой окончательный приговор – вечное ожидание неопределенности. Приговор привести в исполнение немедленно – будешь ждать своей участи в камере. А я что‑то устал. На сегодня – всё! – огласил он во всеуслышание, взглянул на меня с ухмылкой и заковылял к выходу.
– А как же насчет их темной сущности? – воскликнул ему вослед вскочивший со скамейки Андарион, – Неужели вы ничего не замечаете?
– Как же, конечно! – встрепенулся Чарнок, резво крутанувшись на каблуках. – Я вижу эти черные сердца, Я знаю, что перед казнью они должны раскаяться в своих грехах и заблуждениях. Эта ночь – ваша, прелат! Все мастера дознания – в вашем распоряжении, Только Райена сильно не допрашивайте, утром я сам с ним побеседую… приватно. Обвинитель, проследите за исполнением дознания. Все, заседание суда закончено, судья пошел спать!
Проклятый инквизитор все‑таки добился своего – конвоиры потащили нас прямиком в камеру пыток. В маленьком подвале было настоящее пекло – на огнедышащей жаровне уже калились железные прутья и разогревалось масло. С нас сняли оковы и тут же передали четверке палачей с рук на руки. Какие они все плечистые – наверное, специально подобраны, чтобы сутками без устали колесо на дыбе вращать и винты на «венце» закручивать.
Сопровождал мастеров заплечного дела наш знакомый карлик, злобный донельзя, – его низкий лоб усилиями Штыря украшала кровавая надпись «Отдамся!». В присутствии прелата и дознатчика он лишь льстиво раскланивался и заискивал, но, обращаясь к нам, недобро щурил глазки, гримасничал и коварно ухмылялся, как бы говоря: «Только дайте мне волю, уж я вам всем в задницу раскаленные гвозди забью!»
Только бы не дыба. Только не дыба! Только не… Изверги! Пустите! Не‑е‑ет!!!
Бригада палачей привязала меня к огромному колесу с четырьмя воротами. Затем та же команда приковала Таниуса к «венцу правосудия» – стулу с металлическим обручем, снабженным винтами и приспособленным для сжатия головы. Штыря привязали к толстому брусу над чаном с водой, куда его время от времени будут окунать. С каждым разом время погружения будет все дольше и так – до конца.
– Господин обвинитель, отпустите конвой, солдаты со вчерашнего дня не спали, да и ни к чему им выслушивать все то, что будет сказано здесь, – обратился Андарион к контрразведчику, возбужденно расхаживающему от одного орудия пытки к другому. – Эти‑то все равно до утра никуда не денутся. Да вы бы и сами шли почивать, уж стемнело давно.
Обвинитель почесал затылок, подумал и решил:
– Конвой свободен, любопытные уши и длинные языки нам здесь ни к чему. А я должен остаться, чтобы записывать показания. Начинайте допрос, святой отец.
– Ну что, нечестивцы, теперь‑то вы по‑другому заговорите! – обращаясь к нам, произнес Андарион высоким, срывающимся голосом. – Я предполагаю, что внутренне вы готовы к физической боли, поэтому допрос с пристрастием может не дать нужных результатов. Но у матери‑церкви есть более тонкие и более верные способы добиться истины. Здесь жарко, не правда ли? Вы тоже чувствуете жару? Да, она вездесуща, она скручивает ваши жилы и пронзает ваши кости. Ваш Мозг пылает, объятый стрекающим пламенем. Но это не огонь. Это – боль. Это кричит и корчится ваша темная душа.
Вот оно, главное оружие Храма, – слово веры. Так, наверное, священники промывают мозги прихожанам, дерзнувшим усомниться во всесилии Небес. Меня действительно крутило и ломало, жидкий огонь струился по венам, бил барабаном в распухший мозг и вырывался наружу с безумным животным воплем. Конечно, я отчетливо понимал: все, что со мной происходит, – лишь игра воображения, но мне от этого было не легче.
Рядом точно так же захлебывались криком Таниус и Штырь. Палачи, раскладывавшие свои ужасные инструменты, смотрели на Андариона с недоумением и страхом – они тоже почувствовали наши муки. Обвинитель нахмурился и уже хотел что‑то возразить, но, натолкнувшись на огненный взгляд прелата, тут же смягчился и тихо, почти неслышно прошептал:
– Умерьте свои силы и сосредоточьтесь на допрашиваемых.
Огонь перестал жечь мои внутренности – это Андарион сменил метод допроса,
– Да, в камере и в самом деле жарко. И еще здесь очень сухо. Поэтому тело быстро теряет влагу, и телу нестерпимо хочется пить. – С этими словами священник‑инквизитор зачерпнул кружкой воду из чана и пронес ее прямо перед носом Штыря. Бедняга отчаянно дернулся, тщетно пытаясь ухватить кружку зубами. – Безусловно, я дам вам напиться, если вы признаетесь в своей темной сущности.
Я уже готов был признаться в чем угодно. Чары подействовали и на палачей – они дружно бросились черпать ковшами спасительную воду, а карлик‑палачик, не достававший до края, резво вскарабкался по «журавлю» и свесился с него прямо в чан. Обвинитель стоял в сторонке, довольно ухмыляясь, – он уже догадался, что проще всего заткнуть уши и вообще не слышать этой словесной пытки. Но у нас‑то руки были повязаны!
– Каюсь в грехах своих! – завопил я. – Когда мне было пять лет, я положил в церковную купель для омовения рук мышеловку. Когда мне было шесть, я натолкал в кадило слезогон‑траву. Когда мне было семь, я прямо на заутрене запустил попу за шиворот дикого кота. В восемь лет я подвесил на колокольне вязанку дров, обмотанную веревкой, другой конец которой незаметно привязал к ноге священника. Когда он закончил проповедь и служки ударили в колокола, дрова сорвались в колокольную шахту, а батюшка – воспарил к небесам.
– Ты… ты… – только и смог вымолвить обалдевший от такого признания Андарион. Наваждение как рукой сняло.
Тут я услышал три мягких стука и один громкий всплеск. Приподняв голову, я увидел, что пыточная команда мирно лежит вокруг чана, все еще сжимая ковши в руках, а их растленному подельнику представился редкостный шанс упиться до смерти. Обвинитель тоже увидел эту картину, замер на пару секунд, осмысливая происшедшее, и потянулся к шпаге, заорав: «Измена!»
То есть он собирался крикнуть, но не успел: Андарион небрежно взмахнул рукой, в отсвете огня блеснула гибкая стальная нить‑пружина, и свинцовый шарик на ее конце ударил промеж глаз контрразведчику. Тот как стоял, так и упал, словно молодое деревце под отточенным ударом опытного лесоруба. А прелат, подхватив деревянный молоток, предназначенный для забивания клиньев промеж пальцев жертвы, подошел к стене и трижды ударил в нее. Потом еще раз. На третий раз стена отозвалась троекратным эхом.
– Что, собственно, тут происходит? – задал я банальный, но очень уместный вопрос.
– За сегодняшний день многие вещи встали с головы обратно на ноги. Вся эта ахинея с порождениями Тьмы – до меня наконец дошло, кто ее придумал. Они, – священник кивнул в сторону лежащего пластом обвинителя. – А поскольку и его бесчестие судья Чарнок из той же обоймы, то я предполагал возможность некорректного исхода суда над вами и поэтому слегка подстраховался, заранее подготовив наш побег, а сейчас подсыпал сонное зелье в воду. Кстати, ваш друг с армейской выправкой и повадками дикого кабанчика сильно облегчил мне задачу, рассказав про коллектор, – нервно ответил Андарион, разматывая мои руки. В это время стену н ачали усердно долбить.
Когда мои руки освободились, я с размаху залепил приору звучную пощечину.
– Это – за Эсвистранн, за Таниуса.
– Спасибо, что высказались. Теперь вам станет легче на душе, – невозмутимо ответил Андарион, продолжая распутывать веревки.
Штырь и Таниус желали накостылять по шее священнику‑перебежчику не меньше моего, но я отрицательно покачал головой – смирение святого отца не могло быть безграничным. Капитан Фрай принялся кувалдой ломать стену с этой стороны, а мы со Штырем (свято место пусто не бывает!) взамен меня на дыбе раскатали обвинителя, забив ему в рот грязную половую тряпку. Судя по степени истертости и тошнотворному запаху, ею драили полы еще в имперские времена. Наконец увенчались успехом усилия по долблению стены – после очередного удара кладка в углу провалилась, и из пролома выглянула всколоченная и усыпанная известкой голова, – Эй, харизма долговязая, ты куда бьешь! Ты же вместе со стеной и мне чуть голову не проломил! Все живы, никто не помер под пыткой? – деловито осведомился Миррон, протиснувшись в камеру. – Я сквалыге Люксу за кирки и руки его вышибал столько денег отвалил, что он теперь себе сможет хороший ремонт заказать.
– А где ты золото взял?! – в один голос воскликнули Таниус и Штырь.
– Как где?! В ваших седельных сумках, конечно. Выскреб все, что там было, всю мелочь.
– Мелочь, говоришь?! Фаценская марка чеканится из чистого золота и ценится раз в двадцать дороже наполовину железной данийской кроны. На эти деньги твой дружок себе хороший дворец построит!
– Ой! Ё… что ж я сделал‑то! – Миррон, подсчитав сумму, побледнел, схватился за голову и начал рвать на себе волосы. – Семьдесят тысяч марок отдал этому прохиндею! Да на такие деньжищи можно было целую армию нанять! Нет мне прощения…
Сержант, прекратив рвать волосы, начал биться головой о стену и тихо выть. Утешать его никто не стал, поскольку все были заняты другой проблемой – в проломе при попытке вылезти в канализацию застрял Таниус.
– И  где только откармливают таких лосей! – раздраженно пробормотал Андарион, меряя шагами камеру и прислушиваясь к бряцающей поступи караульных в коридоре. – Смена идет. Вы двое (он показал на меня и Штыря), вопите что есть сил, поскольку тишина в камере пыток подозрительна. А на этого плесните маслом. Горячо, но придется потерпеть.
Я и малек переглянулись и заорали в унисон. Но наши жалкие потуги напрочь перекрыл трубный рев Таниуса, которого мы облили почти кипящим маслом. Люксовы молодчики, поднатужившись, вытащили ошпаренного капитана в подземный ход, Миррон уполз следом, не прекращая проклинать себя. Я собрался последовать за ними, но в этот момент шаги в коридоре стихли, дверь тихонько отворилась, и в щель осторожно просунулось угловатое лицо охранника простоватой деревенской наружности – видимо, из новичков.
– А чаво ето вы туточки делаете? – осторожно поинтересовался он, с любопытством осматривая полутемную камеру.
– Правду из людей вытягиваем! Вот этим! – Я подхватил здоровенные клещи и для убедительности поклацал ими перед носом стража, а Штырь упал, задрыгал ногами и очень убедительно застонал, изображая жертву пыток.
Лицо тюремщика окрасилось в молочный цвет, а когда он узрел распятое на дыбе бесчувственное тело обвинителя, то затрясся всем телом, как осиновый лист.
– Мене… того… на пост надо… – еле слышно пролепетал охранник, осторожно прикрыв дверь.
В следующий миг мы услышали быстро удаляющийся топот, частоте которого позавидовала бы лошадь.
– Теперь он мимо этой камеры с молитвой ходить будет, – усмехнулся Андарион, неуклюже заползая в коллектор. – Признаться, я ничего подобного не ожидал, растерялся. А вы молодцы, удачно сыграли…
Штырь уже хотел полезть вослед, но я задержал его:
– Эти недоумки из стражи, может, и до полудня нас не хватятся, но Бледная Тень сразу почувствует наше исчезновение и пойдет по следу. Ключ нам искать некогда, но…
– Дверь запереть надо, – уловил мою мысль Штырь.
– Не просто запереть – в караулке наверняка есть запасной ключ, – а еще и замок сломать. Это как раз по твоей части.
– Без проблем! – откликнулся маленький специалист по большому взлому, доставая из башмака тот самый ножик‑крохотульку, который я вчера изъял у младшего Гористока, да упокоится он с миром.
Сравнивая размеры ножичка и отверстия для ключа, я сильно засомневался в результате, но передо мной работал настоящий профессионал. Штырь осторожно, под углом ввел лезвие в замочную скважину и около минуты ковырялся там, что‑то нащупывая. Наконец его напряженное лицо расслабилось, он резко нажал на ножик и повернул. Сначала тихо щелкнул замок, в следующую секунду хрустнуло лезвие ножа.
– Заклинил. Теперь его не открыть никогда, только ломать, – произнес малек самодовольно.
Для верности мы еще забили под дверь пыточные клинья и забаррикадировали ее всем, что под руку подвернулось, включая жаровню, а потом облили все вокруг торфяным маслом. Когда будут дверь вышибать, жаровню обязательно опрокинут, тогда тут такой знатный пожар случится. Теперь пора выбираться наверх и после недельного пребывания в затхлых подвалах вдохнуть полной грудью свежий воздух – воздух свободы.
Месяц июнь. Раннее утро. Травинкалис. Следствие продолжается в направлении Верховного Прихода. Снова…
Теперь нас ведет Андарион Травинский, настоятель Прихода. До сих пор он отказывался отвечать на все мои вопросы, пока мы не придем в Храм. Должен признаться, что у Андариона была веская причина не любить нас: выяснилось, что сержант Миррон, вернувшийся в Травинкалис два дня назад и не обнаруживший нас в Люксовых хоромах, зато будучи наслышан о подробностях нашего ареста, вломился ночью в дом к прелату и сгоряча чуть не зарезал того в собственной постели. Но священник, стоически выдержав часовую беседу с ножом у горла, сумел‑таки убедить упертого сержанта в своей абсолютной невиновности и привлечь его к плану нашего спасения из тюремных застенков.
Безусловно, Андарион и сейчас что‑то задумал, но что именно – я понять не могу. Но для того, чтобы святоше даже и в голову не пришла мысль снова заманить нас в ловушку, в двух локтях от его шеи раскачивается двуручный меч капитана Фрая, в локте от поясницы «дежурит» короткий строевой меч Миррона, а сзади идем я и Штырь с взведенными арбалетами наперевес.
Когда около четырех часов назад мы, грязные, обросшие, голодные и злые, ворвались в «Услуги Люкса», господин Люкс, отчего‑то (и мы знаем отчего!) внезапно подобревший, с ходу предложил нам шикарный завтрак, в меню которого числились: бараний бок, цыплята в собственном соку, утка по‑травянски, омлет с копченостями, осетр фаршированный, рисовый пудинг и много чего еще – огромный стол был заставлен полностью. Видимо, хозяин рассчитывал, что мы не съедим и половины предложенного. Но мы после недели на тюремной баланде постарались не оправдать хозяйские расчеты и съели почти все, а что не съели – то основательно распробовали.
Кроме того, все содержимое винных погребов Люкса было выставлено перед нами, здесь были даже такие сорта, о которых мы раньше знали только понаслышке и уж точно не рассчитывали их попробовать в этой жизни. А тут мы пили их все подряд, открывая покрытые пылью веков бутылки одним ударом клинка.
Далее к нашим услугам были: цирюльник, банщик, знахарь‑костоправ и девушки определенного поведения, по две штуки на каждого. После банно‑целительно‑увеселительных процедур нас, чистеньких, пьяненьких и довольных, ждало снежно‑белое, накрахмаленное, отутюженное белье, новенькая офицерская форма Контрразведки(!), наше вычищенное и наточенное оружие, три проволочные кольчуги‑тельники, легионерская каска для «лучшего друга» Миррона и надраенные до зеркального блеска капитанские латы с тщательно выправленными вмятинами. И все это – совершенно бесплатно!  Золотой Язычок знал свое дело, теперь бы мне даже совесть не позволила затребовать отданное Мирроном‑простофилей золото обратно. А если бы вдруг она позволила, то не позволили бы Люксовы громилы, на всякий случай стоявшие стройными шеренгами вдоль стен.
И теперь мы во всем чистом, слегка навеселе, с полными желудками и пустыми карманами идем к разрешению тайны загадочной девочки Лусани. Немногочисленные прохожие, завидев наши черно‑красные одежды, немедленно сигают в подворотни, даже конный армейский патруль, разглядев серебристые паутинки в петлицах, предпочел обойти нас стороной. Все кажется столь просто и легко, что закрадываются сомнения: так уже было один раз. Времени у нас в обрез, из Травинкалиса надо убраться еще до полудня, иначе его зловещая честь судья Чарнок весь город на уши поставит, но до нас доберется.
Вот и Храм. За две недели он ничуть не изменился. Не изменится он и через год, и через десять лет, и через сто. Люди смертны, религия – вечна.
Надеюсь, что внутри нас не ждут сюрпризы по примеру недельной давности. Но даже если и случится нечто подобное, то без боя мы уже не сдадимся. Андарион вытащил из‑под полы своей одежды связку ключей и принялся терзать замочную скважину – ключ упорно не хотел поворачиваться и издавал такой скрежет, словно замок никогда не смазывали.
– Один я здесь, на все времени не хватает, – как бы оправдываясь, пробормотал прелат, берясь за неподатливый ключ обеими руками. – Все служки перебрались в особняк напротив, и я им не препятствовал: там их хотя бы кормят.
– А кто живет в этом особняке? – поинтересовался я у священника, вспомнив, как туда зашла пленившая нас зеленодольская волшебница,
– Чета архимагов. Оба – беспринципные авантюристы и мошенники, работают на любого, кто им золота отсыплет, – ответил Андарион, наконец справившись с замком и широко распахивая тяжелые ворота своей обители – огромные створки приводились в движение легким толчком руки благодаря хитрой системе противовесов. – Добро пожаловать в Дом Света! – торжественно провозгласил прелат, слегка склонившись перед нами и приложив руку к сердцу.
Какие удивительные люди эти церковники! Все у них имеет особый скрытый смысл – каждое движение, каждый поворот головы, каждая умиротворенная улыбка. И так – всю жизнь! 0 для них это нормально! Вроде бы пустяк, всего ничего, а ты уже получаешь приподнятое настроение и возвышенные чувства. Тебе это нравится и хочется ощутить еще раз и еще. И ты это получишь, причем в таких объемах, что для своих, доморощенных чувств у тебя может и места‑то не остаться. А кончается все это тем, что тысячи фанатиков со слезами радости на глазах поют акафисты в унисон своему пастырю и исступленно клянутся в верности. Кровью. Своей, а если понадобится, то и чужой.
У религиозной веры есть одно достоинство, оно же являются и недостатком. Вера не имеет границ и предела, поэтому любой человек может обозначить его сам для себя. Но некоторые не могут остановиться. Поймите меня правильно, я не противник религии вообще и Храма в частности. Просто смотришь иногда на этих несчастных, отбивающих бессчетные поклоны разбитым об пол лбом, и жалко их становится. Безусловно, в вере своей они обрели многое, но все же что‑то при этом и потеряли. Таниус и Штырь, истинные правоверные прихожане‑горцы, высморкались и спокойно зашли внутрь. А я? Для меня не все так просто. Что же я обрету, перешагнув этот порог? Помощь Единого Храма? Едва ли мне кто‑то сможет помочь, кроме меня самого. Сочувствие? А зачем оно мне без помощи? Моральную поддержку? Уже близко, но еще не то. Я по сию пору без напутственного слова и святого осенения как‑то обходился, обойдусь и впредь. Сведения?! Да, это как раз то, что мне нужно. Вперед!
Андарион внимательно смотрел, как я колебался, поставив ногу на порог. Ни единого чувства не отражалось на его лице, но когда я все‑таки переступил незримую черту, он облегченно вздохнул:
– Вот и все. Церковный суд состоялся. Вы – невиновны.
– И в чем же заключался этот незаметный суд? – недоуменно спросил я.
– Истинное, первородное Зло не может переступить порог Храма, пока святой дух пребывает в нем.
– То есть…
– Если бы вы сейчас не решились войти, – продолжил за меня Андарион, – то я бы снес вам голову. Вот так.
Стальная нить‑пружина просвистела над моими волосами, причем это произошло так молниеносно, что даже Штырь не успел дернуться на мою защиту.
– Успокойтесь. Здесь, под сводами Храма, вы в безопасности.
– Больше так не делайте, а то мои товарищи могут неправильно вас понять. Теперь о том, ради чего мы здесь – в Верховном Приходе, в негостеприимном городе Травинкалисе и вообще в Травинате. Девочка по имени Лусани. Что вы знаете о ней? Что с ней связано? Кто она такая? Почему вы молчите? Я чувствую, я знаю, она была здесь! Вы же настоятель Прихода, вы же не можете не знать ничего об этом! Отвечайте! Пожалуйста…
– Пройдемте во внутренний храм. По пути я вам все расскажу, – спокойно, не в пример мне, ответил прелат.
Верховный Приход своей архитектурой и отделкой был похож на любой другой имперский собор – те же девять стрельчатых окон на восходе, те же зеркала, те же багровые занавеси, та же блестящая лепнина, в отличие от замковой церкви Лусара – из настоящего сусального золота.
Но если снаружи Приход впечатлял размерами, то внутри он ими просто подавлял. Колонны были такой толщины, что лишь вшестером можно было обхватить их. Светильники, состоявшие из сотен свеч, поднимались к потолку с помощью лебедок. Чаши треног для благовоний не уступали размером походному котлу, а из одной портьеры можно было пошить одежду для целой деревни. Всюду – изящные резные табуреты из красного дерева для тех, кто не может стоять из‑за больных ног или просто устал. В скромных деревенских храмах эту роль выполняют простые скамеечки.
Самым же необычным здесь было наличие маленького внутреннего храма на том возвышении, где в обычных храмах стоит алтарь. По сути, этот храм‑малютка и являлся алтарем, только очень большим, он был сплошь отделан золотыми панелями, а наверху выступала площадка с перилами для проповедника. Вход внутрь преграждала двустворчатая дверь красного дерева, сплошь украшенная золотыми завитушками и имперскими рунами. На золотых петлях, исполненных в форме рук, воздетых к небу, лежал золотой же замок в виде сердца.
– Сердце, отданное Небесам, – это суть Единого Храма. – Не знаю, почему я вам доверяю и почему я собираюсь рассказать вам эту тайну, которую собирался унести с собой в могилу. Может быть, это из‑за Созерцателя, предавшего Храм. Впрочем, начнем. В незапамятные времена Храму было дано пророчество, что Мессия явится в облике, неотличимом от обычного человеческого. Как гласит легенда, посланница Небес должна была родиться в День Света, день двухсотлетия Империи, который стал ее последним днем. Все, что происходило в этот день в столице, известно нам лишь со слов тех, кто ее погубил. Мы не знаем, что произошло на храмовой горе в Час Света, – эта тайна покрыта мраком до сих пор. Возможно, имперцы могли бы пролить на это свет, но они ушли. Они оставили нас, своих верных слуг, соратников и друзей, на поругание язычникам, как пугливая олениха, спасаясь от стаи голодных волков, бросает им на растерзание своего маленького неокрепшего олененка. Это было бесчестно с их стороны, и после Вознесения им это зачтется. То, что Храм перестал быть имперским, это еще полбеды. Но он вопреки своему названию также перестал быть и единым – Патриархат, смиренно склонившийся перед окровавленными клинками захватчиков и поцеловавший стальную перчатку данийского Регулатора, потерял лицо, а затем и власть. Как и рассчитывали данийцы, в церковных кругах начались склоки – каждый епископат, предоставленный самому себе, стремился занять главенствующее положение, каждый стал трактовать святые писания по‑своему. Одни считали, что Мессия покинула Южную Землю на имперском корабле, другие – что она погибла во время бойни в столице. Третьи же, оказавшиеся в большинстве после того, как к ним примкнул Гранселинг – орден рыцарей Храма, – утверждали, что она вообще никогда не рождалась. А сам Патриархат занял выжидательную позицию, исходя из того, что после падения Звездного Сияния главным собором Южной Земли стал возглавляемый мною Верховный Приход, и уж если Мессия действительно появилась в нашем мире, то она придет сюда рано или поздно. Как отличить ее от обычных людей, не знал никто, лишь избранным суждено разглядеть в ней небесную сущность. В частности, такими являлись патриархи – девять самых достойных чад церкви, способных распознать настоящее чудо в сонме грешного колдовства. Так за прошедшие годы мы проверили не один десяток всевозможных претенденток – от грудных младенцев до развратных девиц из местных борделей. После того как во время очередной безрезультатной проверки из собора пропали двадцать золотых подсвечников, во всеуслышание было объявлено, что каждый, кто безосновательно представит очередную «посланницу свыше», будет объявлен возмутителем порядка и передан в ведение светского суда. Больше кандидаток в Мессии у нас не объявлялось вплоть до прошлого года. Тогда, в середине июня, в Верховный Приход прибыл святой брат Эвель Эштринский и привел с собой двух человек – рыжего бородатого лесняка‑наемника по прозвищу Таежник и беленькую девочку с редким именем Лусани. Уже само ее имя наводит на некоторые размышления. Вообще южные народы называют так Луну, но на зеленодольском языке это звучит как «ночное солнце», а на фаценско‑рантийском еще неприятнее – «темное солнце». И в данийской речи, принцип построения которой совершенно иной, это сочетание звуков имеет смысл что‑то вроде «глаз коня». При этом отметим, что в мифах Данидана ночь и день выступают в виде крылатых небесных коней черного и голубого цвета, с начала времен сражающихся за мир и заливающих кровью друг друга рассветный и закатный небосклон. Наконец, в имперском языке это слово также имеет смысл, да еще какой! «Лу» – Верховная, Наивысшая, «Сани» – Властительница, Военачальница, а вместе Лусани – «священная любовь». Почти что Мессия – «Льсэна». Так утверждал Эвель – он бил себя в грудь и с пеной у рта требовал созыва патриархов. Он, так же как любой святой брат, имел на это право, и я, старый мечтатель, поверил ему. И вот в тот роковой день, день летнего солнцестояния, День Света, священный Конклав в полном составе – девять патриархов и его священство Созерцатель – собрался здесь, в Златом Притворе, чтобы взглянуть на девочку. задать ей необходимые вопросы и вынести вердикт. На заседании Конклава никто не может присутствовать, поэтому я, Таежник и доблестный рыцарь Храма милорд Азенвур, бывший тогда постоянным представителем Гранселинга при Патриархате, ожидали решения здесь, на ступенях Притвора.
С этими словами Андарион сел на пыльные ступеньки, склонил голову и долго молчал, заново переживая события годичной давности. Когда он наконец собрался с мыслями, глаза его блестели влагой. Первая заповедь служителя Храма – никогда не показывать своей слабости, как бы ни было тяжело на душе, ибо его задача – вселять надежду в сердца паствы. И вот сейчас человеческие чувства на мгновение перебороли церковный устав. Но только на мгновение. Настоятель грустно вздохнул и продолжил свой рассказ.
– Настал Час Света. Собор озарился солнечным сиянием, и в этот миг в Притворе раздался странный, ни на что не похожий то ли звон, то ли треск, закончившийся легким хлопком, словно затворилась большая и тяжелая дверь. От этого хлопка дрогнул пол, треснули зеркала, а со стен Притвора отвалились несколько изразцов. Затем дверь распахнулась. В алтарь Притвора бил яркий световой столб, вокруг все мерцало, блистало и переливалось. В потоке солнечных лучей из Притвора вышла Лусани, на нее было невозможно смотреть из‑за нестерпимого сияния, который испускали золотые ножницы в ее руках. Все происходило как во сне: девочка медленно шла к выходу, золотой свет ослабевал, потом исчез совсем. Вслед за ней шаг в шаг уходили Таежник и Азенвур. Для меня время словно замерло – я не мог идти с ними, но в последний момент взглянул в огромные голубые глаза Лусани, которые были полны боли и торжества одновременно. А вслед за ней по полу тянулась цепочка капель крови. Они ушли… навсегда. Я очнулся, лишь когда у меня за спиной Раздались медленные шаги. Из Притвора, держась одной рукой за стенку, вышел Эвель. Другой рукой он зажимал страшную рваную рану на груди, его ряса сделалась бурой от крови. «Жертва принесена, Она пришла», – взглянув на меня, тихо сказал Эвель и упал, скатившись со ступенек. Когда я подошел к нему, он уже не дышал. Тогда я на дрожащих ногах поднялся в Притвор. То, что я там увидал, увидите и вы сейчас, с того дня туда больше никто не входил.
Андарион положил руку на замок‑сердце, и тот, повинуясь беззвучному приказу прелата, открылся сам по себе, без всякого ключа. Внутри Притвор выглядел еще меньше, чем казался снаружи, но был также отделан зеркалами, белым мрамором и золотом. Я не зря упомянул слово «был» – все здесь было повалено, расколото и разбито, даже плиты пола покрылись сеткой мелких трещин. Впечатление было такое, словно в маленькой комнате бушевал ураган. И еще я отметил одну странность: отсюда словно выжали красоту – целиком, без остатка. Все казалось серым и безжизненным, даже золото потускнело и покрылось мутным патиновым налетом. – Вот здесь, перед алтарем, лежали в ряд девять патриархов. Ни единой царапины не было на их телах. Из них просто вынули жизнь. А за алтарем ползал на четвереньках его святейшество Созерцатель с глазами навыкате, совершенно лишенными разума.
Я быстро осмотрел место происшествия. Как я и предполагал, наиболее примечательные «улики» были похоронены еще год назад, но все же кое‑что я обнаружил. Цепочка кровавых капель, о которой упомянул Андарион, начиналась от большого пятна засохшей крови на алтаре. Жертвоприношение. От этого слова веяло дремучей древностью, дикими и жестокими обрядами язычников. Ни одна религия себе этого не позволяет, даже в данийских храмах‑пантеонах людей не приносят в жертву уже лет триста. В наши дни нечто подобное имеет место лишь в отсталых племенах Сьерны, где еще жив каннибализм и рогатые шаманы даруют своему деревянному богу‑тотему печень плененных чужеземцев как самую «вкусную» часть тела. Казалось, в цивилизованном мире это давно ушло и забыто. Как выяснилось, не всеми…
Тут мой взгляд зацепился за Штыря, с невинным видом мальчика‑паиньки поправлявшего ремень, под которым виднелись контуры какого‑то круглого предмета. Кольчугу, значит, не захотел надевать – мол, тесно в ней и ходить мешает. А золотое блюдо, значит, не мешает? Вот после таких‑то любителей тащить все, что плохо лежит, и разрушаются возвышенные идеалы о неизбежном торжестве справедливости. Пора нам уходить отсюда, а то этот воришка еще и в штаны себе подсвечник засунет и на чистом глазу заявит, что, мол, это он перевозбудился от окружающей его красоты.
– А что стало с Созерцателем? И вообще что это за шишка, если ему дозволено присутствовать на заседании Конклава? – спросил я прелата, когда мы покидали разгромленный приход.
– Созерцатель отвечает за мирскую деятельность Храма, в его ведении находятся все связи, все сведения и даже казна, ныне пустая. Это, в сущности, начальник разведки, завхоз и казначей в одном лице – должность чрезвычайно ответственная и строго подотчетная Патриархату. Была, пока существовал Патриархат. Я думал, Созерцатель отправится на Небеса вслед за ними. Ан нет, оклемался через пару дней, и выяснилось, что он ничего не помнит. Может быть, он солгал, а может, и нет… Так или иначе, после гибели патриархов он стал главным в церковной иерархии и ловко воспользовался этим, узурпировав власть. Верховный Приход был закрыт для прихожан, и в его стенах устроили военный продовольственный склад. Затем он начал использовать наших братьев в своих интересах. В частности, это он дал мне зачарованный кинжал и убедил меня отправляться в Фацению и убить «темных вестников» – генерала Гористока и вас. Для моей охраны в пути был выделен отряд Контрразведки – уже тогда из‑за спины Созерцателя выглядывали ее длинные уши. Четыре дня мы скакали без отдыха, сменяя лошадей, и добрались бы до Эйса, если бы случайно не наткнулись на вас, а какой‑то местный пьяница не узнал в вашем друге «молодого генерала». Возьмись я сам за его устранение, господин Фрай обретался бы сейчас в Небесах, но эти молодчики в черном не доверяли Мне и решили сделать все по‑своему, потому у них ничего и Не получилось. Конечно же, по возвращении в Травинкалис всю вину они свалили на меня. Пока они кляузничали Созерцателю, я устроил внезапную проверку в Приходе. И тут обнаружилось, что Созерцатель использовал собор как перевалочную базу для оружия и фальшивых денег, которые в огромных количествах приходили откуда‑то с севера и потом караванами переправлялись в Зеленодолье, Рантию и Фацению для подрыва их экономики, а также для создания отрядов местных повстанцев и обыкновенных банд. Тогда, поняв глубину падения бывшего «брата», большинство братьев отвернулось от него и покинуло Травинкалис. Мы опрометчиво решили, что всеобщее презрение уничтожит его и что без Церкви он – никто. Однако Созерцатель и тут не пал духом, пробравшись в самые верха местной элиты. В последнее время он у них в большом фаворе. Ложь, стяжательство и предательство насквозь пронизали его душу.
– Так вот кто главный виновник всех наших бед! Уже сейчас руки чешутся – добраться бы до его горла. Но в первую очередь – допросить с пристрастием, вывернуть его наизнанку. Где мы можем его встретить?
– Именно вам этого делать не стоит, поскольку исход такой встречи будет смертельным для вас. Мирское имя Созерцателя – Чарнок рода Джурок.
– Как?!
– Чарнок рода Джурок! – звонким дребезжащим голосом отозвалось эхо. – Попались, беглецы!
Мы остановились в двух десятках шагов от арки ворот, посредине которой стоял его нечестивость травинский судья собственной персоной. Миррон, шедший впереди нас, потянулся за ножом, но его остановил упреждающий окрик:
– Эй‑эй! И думать забудь! Храм окружен двумя сотнями бойцов городской когорты! Если с моей головы упадет хотя бы волосок, вас без лишних слов порубят в капусту. Поэтому…
– Замолчи, порождение Бездны, ты находишься в святом месте. С изменниками Церковь расправляется сама. А ты, падший честолюбец, – предатель вдвойне. Мало того что ты продался оккупантам, это еще можно понять, ибо слаб человече духом и грешен в помыслах своих. Но ты впустил в свою душу Тьму. Думаешь, я не увидел этого? Увидел и ждал этого момента, когда ты придешь в Храм. Именем Света, сокрушающего Тьму, я отправлю тебя туда, откуда ты выполз в наш мир, – в Бездну!
С этими словами прелат направился в сторону Чарнока. Андарион совершенно преобразился – от него исходило веяние силы и справедливости, над головой возникло слабое голубоватое сияние, а руки светились, будто намазанные фосфором. Судья дернулся к выходу, но тут же замер, словно загипнотизированный, и неуверенно пошел навстречу настоятелю. Шаг за шагом приближался Андарион к судье, лицо которого исказилось маской ужаса. Трясущийся и воющий Чарнок рухнул на колени перед прелатом, пытаясь облобызать его сандалии.
– Дитя Тьмы, гори синим пламенем! – воскликнул Андарион и возложил мерцающие руки на чело судьи, отчего тот взвыл бесовским предсмертным воплем и…
Андарион вздрогнул всем телом и медленно осел на пол, а Чарнок вскочил с торжествующим воплем, сжимая в руках окровавленный кинжал.
– Как я сыграл! Вы видели! Вы поверили?! Даже я поверил! И он, мастер очковтирания, всю свою жизнь дуривший людей, тоже поверил. А когда понял свою роковую ошибку – было уже поздно! Что мне какая‑то жалкая церковная магия, вся суть которой заключается в том, чтобы ты поверил в чудо. Признайтесь, вы верили всей душой, что я тут осыплюсь кучкой пепла! А я знал, что этого не может быть. И я победил, а Храм – проиграл!
– И тебе не стыдно? Вы же с ним братья по вере, с младых лет один хлеб ели!
– Все это чушь и вздор, этот церковный сухарь давно под меня копал, грешки мои пытался на белый свет вытащить. Вот и выкопал себе могилку, глупый старый идеалист, – всю жизнь посвятил поискам Мессии, ничего не нашел, а все ж таки помер с ее именем на устах.
– С каким именем?
– С тем самым. Лусани – посланница Небес. Его околевшее преосвященство, наверное, наплел тут тебе с три короба, только на заседании Конклава его не было. А я там был, я все видел, я сам ее допрашивал, а уж в этом‑то деле мне Равных нет! Лусани – не Мессия, и это подтвердили патриархи единогласно, без обсуждения. Упрямая девчонка не только не соизволила показать нам чудо, но даже не захотела повторить свои фокусы с ножницами.
– И что же решил священный Конклав?
– Священника‑недоумку отлучить от церкви и сослать в тундру, чтоб другим неповадно было. А бездарную девицу – обрить наголо, искупать в дегте, вывалять в перьях и выгнать взашей из города.
– А дальше что?
– Тут‑то девчонка и явила свою ведьмину сущность. Она совершенно преобразилась в лице и прошипела, как дикая кошка: «Вы преклонились перед злом! Ваши души мертвы!» Патриархи, хотя люди и достойные, такой обиды стерпеть не могли и дружно воскликнули: «На костер ее!» Но как недостойно повел себя брат Эвель! Очевидно, эта фурия крепко его околдовала. Он жестоко оскорбил Конклав, отвесил мне пощечину и затащил Лусани на алтарь. Когда я пытался стянуть нечестивцев со святого места, он пнул меня, почтенного Созерцателя, прямо в лицо! Я никак не ожидал от священнослужителя такой низости, потому упал, скатился со ступенек. Когда же я попытался подняться, в алтарь ударил солнечный свет, и мир вокруг меня взорвался.
– Но ты же этого не помнил! Или все‑таки наврал настоятелю?
– Наврал?! Да я чуть на Небеса не отправился по ее милости! Солнечный свет должен лечить и исцелять, а она погубила их всех! Она забрала силу Света, она осквернила храм, она собственноручно зарезала несчастного Эвеля, чтобы на крови, освященной небесным светом, обрести могущество. Она – ведьма и убийца! Ты слышишь меня, Райен! Она – убийца!
– Какая пламенная речь, какие точные, бьющие прямо в сердце слова! Вот только я не привык принимать все на веру, предпочитаю доверять фактам. Откуда вам все это знать? Вы, ваша честь судья Чарнок рода Джурок! Вы слышите меня?! Это не ваши слова – вы же потеряли память и ничего не помнили! Это Игрок заблудших душ! Он влез в ваш разум и говорит от вашего имени!
– Зря распаляешься, Райен, никто в мой разум не влезал. Я, Чарнок рода Джурок, и в самом деле ничего не помнил, пока великая Сила не снизошла на меня. Мое «Я» осталось прежним, только памяти прибавилось, и характер стал авантюрным, но это даже к лучшему. Всю жизнь я чего‑то боялся: наставников, конкурентов, шпионов, врагов. Постоянный страх ответственности за свои поступки не давал мне жить в свое удовольствие, но теперь он ушел, растворился, исчез. Мне все равно, что стоит за этой мощью – Тьма или Свет. Да какая мне, в сущности, разница! Теперь я знаю все, я вижу все, я могу все! Если дотоле данийские шпионы просто использовали меня, самого Созерцателя, как заурядного содержателя их секретного склада, то теперь вся Контрразведка Юга под моим началом. Видишь золотого паука на моем запястье? Это знак Главного агента, полномочия которого не ограничены никем и ничем. Теперь заносчивые чиновники Травинаты кланяются мне в пояс, бравые данийские генералы стоят передо мной в струнку, жалкие просители валяются у моих ног, а все дотоле недоступные женщины – в моем распоряжении! Я получаю все, что хочу! Я счастлив, как никогда!
– Не обольщайся, счастливчик. Мы пока что не в твоей власти.
– Вот именно «пока что»! Собор окружен, бежать тебе некуда. Райен, ты меня слышишь? Я тебя имею в виду! Остальные меня не интересуют, они – всего лишь куклы‑марионетки в руках изменчивой госпожи Судьбы. Но ты, ищейка сопливая, меня уже до печенок достал своей везучестью и живучестью! Здесь и сейчас ты пройдешь последнюю проверку. Я предлагаю тебе сыграть в интересную игру, ставка в которой – твоя жизнь. У тебя есть три карты, стоящие у тебя за спиной и сжимающие мечи в руках. Они готовы умереть за тебя. Что ж, предоставим им такую возможность. Твои карты против моих, карта против карты – схватка один на один, без стрелкового и метательного оружия, до смерти. Если хотя бы одна твоя карта будет бита – ты проиграл и умрешь на алебардах солдат когорты. Но если вдруг ты победишь – я Дарую тебе жизнь и свободу! Итак, ты согласен сыграть?
– А если я откажусь?
– Тогда никто из твоих друзей не выйдет отсюда живым. Ты же не откажешься рискнуть их жизнями ради своего спасения?
– Их жизнями я не распоряжаюсь!
– Валиен, не спорь с ним, – сказал Таниус, положив мне руку на плечо. – К сожалению, он прав, в этой безумной игре мы – всего лишь карты, хотя и не самые последние. К тому же нам, горцам, не к лицу отказываться от поединка. Мы будем сражаться, пока есть хоть один шанс на твое спасение. А ты не имеешь права потерять свою жизнь, так как на тебе лежит ответственность за судьбу нашего мира.
– Ноя…
– Не спорь, так надо. И… прощай, если что. Эй ты, филин крючконосый, – мы готовы!
– Я не слышу голоса Райена.
– Мы… готовы.
– Отлично. Первый ход – за мной. Валет Контрразведки и мастер допроса выходит на арену!
В проеме арки появилась фигура обвинителя. Контрразведчик был одет так же, как и мы, в парадную форму своей тайной службы, лишь шарф у него был не как обычно, на поясе, а повязан на левом запястье, что согласно кодексу чести офицера означало: бой будет без правил, без жалости, до смерти. В другой руке блистала граненым лезвием длинная шпага с витой гардой, полностью защищающей кисть. Таниус наклонился, чтобы шагнуть навстречу, но сержант упредил его движение.
– Этот – мой, – глухо сказал Миррон и со скрежетом провел своим коротким строевым мечом по мрамору колонны. – Он – предатель нашего народа. После падения Травинкалиса, когда мы готовились бить врага из‑под земли, эта падаль провела захватчиков в городской коллектор. Многие достойные воины погибли тогда в бою, еще больше было замучено в тюремных застенках. Теперь пришел час расплаты…
– Против Валета Контрразведки выступает Десятник Мечей – сержант несуществующей армии! – подхватил в духе Игрока обвинитель, разминая руку и со свистом рассекая воздух шпагой.
– Я видел тебя тогда, зловонную крысу, несущую гибель своим боевым товарищам. Я запомнил тебя в лицо, сволочь. Я чудом остался в живых, на твою погибель. Умри, гадина!
Миррон, с мечом на отлете и с обратно направленным кинжалом в другой руке, яростно напал на врага, но тот оказался вовсе не новичком по части владения оружием.
– Ой какие мы прыткие! – ядовито усмехнулся обвинитель, увертываясь от размашистых ударов Миррона. – Мне все равно, кому служить, Империи или Коалиции, – лишь бы платили побольше!
– Умри, златолюбец!
– Зря стараешься! Я проворнее тебя, мой клинок длиннее твоего, меня обучали лучшие фехтовальщики Данидана, – отвечал обвинитель, тяжело дыша.
Он уже не отпрыгивал, просто отступал под яростным натиском сержанта, но длина шпаги все же давала контрразведчику определенное преимущество – накидка на Мирроне была рассечена в нескольких местах. Сержантская кольчуга останавливала удары, но не все: колющий удар в левое плечо проткнул плетенку. Правая рука Миррона багровела длинным разрезом, но и обвинитель получил легкую рану в колено, не успев убрать ногу от обманного удара кинжалом. Он уже не ухмылялся, а был полностью сосредоточен на схватке.
– Ничто тебя не спасет, потому что за мной стоит справедливость! – Пустые слова имперской идеологии… – произнес обвинитель на выдохе.
Очевидно, рана на ноге стала беспокоить продажного агента, поэтому он резко перешел в атаку. Понимая, что никакая шпага не устоит перед прямым ударом кованого легионерского меча, он решил завершить схватку поскорее. Блокировав кинжал шпагой и отклоняясь от сержантского меча, мелькнувшего перед носом, контрразведчик внезапно хлестнул ткано‑проволочными кисточками шарфа прямо по глазам Миррона. Мой боевой товарищ совершенно не ожидал такой подлой выходки. Он отскочил на пару шагов, слезы застили его глаза, и в этот миг обвинитель перешел в решительную атаку – смертоносная шпага устремилась прямо к открытому и незащищенному горлу Миррона.
Сержанта спасло чудо – сквозь затуманенный взор он, видимо, все‑таки заметил черную фигуру, метнувшуюся к нему, попытался отступить и в этот момент наткнулся спиной на треножник и упал на спину, в отчаянии выбрасывая вперед и вверх руку с кинжалом. Острие шпаги, вместо того чтобы вспороть горло Миррона, лишь скользнуло по его каске. Исполняя такой выпад, обвинитель уже не мог остановиться и, сделав лишний шаг вперед, напоролся бедром на лезвие сержантского кинжала.
Контрразведчик опустился на пол, с ужасом смотря на кровавый фонтанчик, бивший из развороченной ноги. Он был в шоке и все же поднял шпагу, тщетно пытаясь заслониться от размашистого удара Миррона. Но его звезда закатилась – тяжелый легионерский меч, выкованный из нескольких полос металла, закаленный в белом огне имперского горна, испытанный годами и проверенный в боях, срубил тонкое лезвие шпаги у самого основания, а вслед за этим снес голову тому, кто предал благородную сталь Империи ради презренного данийского железа.
– Первый раунд – за тобой, – провозгласил Чарнок с издевкой. – Признаюсь, это была разменная карта. Но следующую тебе так легко не одолеть. На арену выходит Король магии, архимаг Травинаты, мастер Лорриниан.
– Кто?! Не может быть! Он ведь…
В проем привратной арки шагнул высокий худой мужчина с пронзительными голубыми глазами, напомаженными иссиня‑черными волосами, аккуратной черной бородкой и длинными усами‑стрелками, торчащими неестественно параллельно земле, явно не без помощи колдовства. Самозваный Лорриниан был одет в шелковый синий долгополый кафтан со стоячим воротником, густо расшитый серебристыми звездами, лунами, какими‑то значками и символами, а голову его венчала хрустальная диадема, отчего чародей сильно смахивал на победителя какого‑нибудь конкурса красоты. Вообще от мага‑красавца прямо‑таки веяло напыщенностью и самодовольством – он даже вышагивал так вальяжно, словно его пригласили не на сражение, а на костюмированный бал в высшем обществе.
– Это ученик и преемник настоящего Лорриниана, такая же франтоватая бездарность, как и его наставник, – прошептал переводящий дыхание Миррон. – Он даже имя учителя присвоил, чтобы свою значимость показать. Но все же он не какой‑нибудь деревенский колдун, а самый настоящий маг и, если верить слухам, специалист по заморозке отнюдь не освежеванных свиных туш, а людей, причем – заживо.
Тем временем колдун вышел в центр зала, лихо прищелкнул пальцами, и тотчас на нем заискрились голубые искорки наподобие инея.
– Защита от собственного холода, – тоном эксперта заявил Штырь. – Судя по скорости появления, создана талисманом.
– И все‑то ты знаешь! – одернул его Таниус. – А ты, часом, сам не колдун? Может, подскажешь, как мне этого Деда Мороза завалить?
– Так я сам хотел…
– И не думай! Ты к нему даже подойти не успеешь, как в ледышку превратишься. А мои латы выкованы в заснеженных горах Фацении, они вобрали в себя их холод и несокрушимость. Я выдержу, дойду до расстояния удара меча, а там ему никакая защита не поможет! Я пошел…
– Стой! Возьми это! – воскликнул Штырь и вытащил из поясной сумки маленький граненый флакон. – Вытяжка дурман‑травы – напрочь затуманивает мозги через четверть минуты после принятия вовнутрь. Выпьешь, если тебя заморозит наполовину, – не только боли чувствовать не будешь, но и вообще думать не сможешь.
– У меня карманов в латах нет, – вздохнул капитан Фрай, но, подумав, открыл забрало и засунул флакон туда. – Не помню, чтобы против мага кто‑то с обычным оружием и в одиночку выходил. Может, я первым буду…
– Против Короля магии выступает Рыцарь фаценской Короны, однако не являющийся рыцарем, – торжественно объявил Чарнок, которому очень понравилась роль герольда. – Объявляю второй раунд!
В ту же секунду Лорриниан «выстрелил» искрящимися белыми сгустками с обеих рук, в которых сжимал короткие жезлы. Но, видимо, с меткостью у него было слабовато, а «пристреляться» колдун еще не успел, – оба клубящихся холодом комка пронеслись высоко над нашими головами и разбились ледяными брызгами о стену Златого Притвора. Но это же…
– Протестую! Применено метательное оружие! – громко заявил я в адрес Чарнока, сидевшего поодаль на табурете и умиленно смотревшего на поединок.
– Протест отклонен – магическая энергия не является оружием! Продолжайте поединок.
Надо отдать должное Таниусу – он не побежал сломя голову с мечом наперевес, чтобы побыстрее сократить расстояние. Наоборот, он двинулся перебежками, укрываясь за колоннами, удачно увертываясь от беспорядочной пальбы колдуна. Наконец после пары десятков выстрелов у того просто закончились заряды сначала в одном, а потом и в другом жезле.
Но Лорриниан, похоже, предполагал и такую тактику противника, потому что, когда капитан Фрай приблизился на расстоянии десяти шагов, маг неожиданно кинул в его сторону небольшой бело‑голубой шар. Волшебная сфера, описав дугу, громко брякнула о пол, раскололась и исторгла из себя белое плотное дымящееся облако, стремительно расползающееся по полу. В зале заметно похолодало, на полу и стенах выступила влага. Насколько сильна была заморозка внутри самой белой пелены, даже страшно было представить: один из тяжелых золотых треножников, попав в волну холода, попросту раскололся пополам.
Таниус успел вскочить на один из табуретов и оказался в относительной безопасности, потому что облако холода не доставало до его ног, а дерево табурета, в силу своей структуры, выдерживало холод лучше, чем металл, и не теряло прочность. Но слезть оттуда, не рискуя напрочь отморозить ноги, Таниус уже не мог и маячил прямо перед магом, являя собой отличную мишень.
Лорриниан тоже понял это, усмехнулся, довольно потер руки и похрустел пальцами, разминая их перед «работой». И в священных стенах Прихода прозвучало то, что никогда не должно было звучать здесь, – магическое заклинание:
– Влага небесная холод взяла, им рождена ледяная стрела!
Как все просто, согласитесь! Однако тысячи людей, продекламировав с выражением эти слова, не создадут даже крохотной льдинки. Значит, помимо слов, нужно что‑то еще. Но это «что‑то» и есть главная тайна магии, скрытая для простого смертного.
А над головой Лорриниана прямо из воздуха выросла здоровенная сосулька, но не простая, какие во множестве свисают с крыш по весне, а похожая на лезвие меча с гладкими ровными гранями и острыми ребрами. Но все же это обычный лед, прозрачный и хрупкий, – он не сможет пробить доспехи! Или сможет?
– Дух мирозданья, свой горн раскали, твердостью стали стрелу надели!
Вот оно, значит, как… Если все это не пустые слова балаганного фокусника, то Таниус попал в переплет. А «переплетать» его будут иглами размером с руку. Для того чтобы запустить «стрелу» в цель, заклинания не потребовалось, колдун просто махнул рукой, и ледяной клинок рванулся прямо в грудь неподвижно стоящего Таниуса. Но то ли с прицелом у Лорриниана было не все в порядке, то ли Таниус успел вовремя присесть, – сосулька лишь зацепила его наплечник и разбилась о колонну на сотни осколков.
Во второй раз ледяных дел мастер взялся за дело с размахом, наколдовав сразу пять стрел. И тогда Таниус, быстро сообразивший, что сейчас‑то из него точно решето сделают, решился на отчаянный шаг. Капитан Фрай присел и потом резко прыгнул в сторону мага, используя свой длинный меч в качестве шеста, и все же наступил одной ногой в облако холода. Оказывается, при очень сильном охлаждении сталь может приобрести прочность бумаги – половина латного башмака на правой ноге попросту оторвалась, примерзнув к полу. Лишившись оружия, оставшегося в белом облаке, и припадая на окоченевшую ногу, отважный Таниус решительно пошел на растерявшегося мага, отводя руку для удара. Пять ледяных стрел одна за другой разбились о его грудь, но наш доблестный воин даже не пошатнулся. Вот сейчас он дойдет до красавца‑чародея и так двинет ему бронированным кулаком в челюсть, что у врага не только все заклинания в голове перепутаются, но и дар речи пропадет. Шаг, еще только один шаг!
Но этот шаг не был сделан. Лорриниан прикоснулся к своей диадеме – тотчас же воздух вокруг него дрогнул, зазвенел и пошел волнами, заключая мага в невидимую сферу. Таниус, также оказавшийся в пределах этой сферы, был отброшен от мага на несколько шагов и с грохотом упал на каменный пол.
– Это – Стальная Защита, установленная с помощью магической диадемы, – сказал Штырь, единственный из нас немного сведущий в магии. – Заклинание самое простенькое, но пока диадема сидит на отмороженной башке этого чистоплюя, железом до него никак не добраться. Капитану сейчас нужно что‑нибудь неметаллическое, вроде палки, чтобы сбить с головы колдуна волшебную цацку.
«Ну же, услышь меня! На твоем запястье Неразъемный Браслет, поэтому ты чувствуешь то же, что и я. Возьми какой‑нибудь камень и брось в диадему!»
Таниус услышал. А сделал он не совсем то, что я впопыхах придумал, – откуда бы взяться камню в соборе? Лорриниан, сосредоточившись и закрыв глаза, уже начал творить какое‑то сложное заклинание, и в этот момент ему прямо в лицо со свистом врезался тяжелый деревянный табурет.
Волшебная диадема оказалась действительно хрустальной – от могучего табуретного удара она разлетелась на несколько частей, враз утратив всю свою волшебность и лишив своего обладателя последних шансов на победу. Таниус уверенно доковылял до очумело трясущего разбитой головой колдуна, засадил ему пару раз промеж ног, пару раз – промеж глаз, а затем достал флакончик Штыря и вылил в глотку Лорриниану, несмотря на его жалкое, но отчаянное сопротивление.
На высокомудрый колдовской разум дурман‑травка подействовала просто‑таки с удручающим эффектом. Побитый маг встал на четвереньки, почесался и заблеял дурным голосом, после чего подполз к ногам Чарнока и попытался что‑то ему сказать. Но вместо слов из его рта вырывалось лишь истошное блеяние, перемежаемое горестным мычанием.
Судья хмуро посмотрел на архимага, в одночасье превратившегося в тупую скотину, злобно сплюнул и вдруг резко ударил несчастного окованным носком сапога в висок, отчего тот пискнул, как мышка, угодившая в мышеловку, обмяк и затих.
– Ненавижу пораженцев! – неожиданно мягким и зловещим тоном произнес Чарнок. – Второй раунд – за вами. Но третий вам не выиграть никогда! На арену выходит мой козырной Туз – Бледная Тень!
В воротах Верховного Прихода тотчас появилась маленькая серая фигурка, причем произошло это настолько быстро и неожиданно, что мне показалось, будто она выросла прямо из мраморных плит крыльца. Да, если Бледная Тень и в самом деле настолько проворна, как ее описывают фронтовые сводки минувшей войны, то в единоборстве с нею даже у такого первоклассного бойца, как Штырь, будет очень немного шансов на успех.
– Это будет славная битва, о которой потом сложат легенды, – грустно сказал Штырь. – Я пошел…
– Против Туза выступает… подзаборная Шестерка! – воскликнул Чарнок и захихикал, довольный своей шуткой.
– За шестерку ответишь! – очень серьезно сказал Штырь, шагавший к выходу.
– Объявляю третий раунд! – ответил Чарнок. – Ату его, мой серенький, ату!
Бледная Тень подошла к порогу собора и вдруг остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену. Чарнок недовольно заворчал и прикрикнул на нее, а я внезапно понял, в чем тут дело. Истинное Зло, каковым, без сомнения, являлась Тень, не могло войти под священные своды храма. Есть только одна карта, которая может побить козырного туза сил зла. Имя ей – Судьба.
А Штырь был уже в нескольких шагах от озадаченного судьи.
– Сейчас ты сам будешь драться! – тихо сказал Штырь, но услышали его все.
Маленький вор сжался, как пружина, и прыгнул, в полете сверкнули два острых клинка. Чарнок рванулся к выходу не хуже зайца, спасающего свою линялую шкурку от голодной лисы. Штырь был быстрее, но удача расправила свои крылья за спиной улепетывающего судьи: на последнем шаге малек поскользнулся в крови, и его кинжалы, вместо того чтобы воткнуться в спину судье, распороли его длинную мантию от пояса до пят.
Если бы не мешало тяжелое золотое блюдо за поясом, Штырь, безусловно, догнал бы разменявшего седьмой десяток судью, но теперь расстояние между ними лишь увеличивалось. Кроме того, он оказался слишком близко к воротам, где, веером растопырив свои стальные лезвия‑спицы, напряженно застыла Тень.
– Бросай! – надрывно закричал Чарнок, но пока он загораживал собою Штыря. А Штырь был вынужден бежать вслед за судьей, поскольку другого прикрытия у него не было. И лишь подбегая к последней колонне, малек все же рискнул, упал на бок и откатился в сторону. Тут же в основание колонны, за которой он скрылся, ударила, выбивая крошки мрамора, стальная очередь.
Именно в этот драматический момент на дальний конец ведущей к собору улицы влетел кавалерийский отряд. И тут‑то я понял, для чего Чарнок устроил весь этот цирк с единоборствами. Никто Верховный Приход не окружал, у судьи не было ни единого солдата, он попросту блефовал. Он пошел в собор наобум, не особенно надеясь, что застанет нас там, – ну кто, будучи в здравом уме, сунется в эту ловушку во второй раз! Наверное, никто, кроме нас, упертых и твердолобых горцев. Судья взял с собой лишь тех, кто реально мог помочь ему найти нас: обвинителя – в роли сыщика и Бледную Тень – в качестве ищейки. Покойному Лорриниану беззаботное житие в особняке прямо напротив храма обернулось срочной «мобилизацией» и последующей бесславной гибелью. А тем временем кто‑то из его слуг сбегал в казармы когорты за подмогой, и теперь она, блистая доспехами под лучами утреннего солнца, несется прямо на нас.
– Штырь! Закрой ворота! – заорал я, забыв про нашу «браслетную связь».
Рычаг, которым закрывались ворота, торчал из выступавшей плиты в полу, но она была немного в стороне от Штыря. Как пройти эти несколько шагов и остаться в живых, не попасть под смертоносный обстрел? А всадники когорты уже посредине улицы…
– Сюда, сюда! – вопил на всю улицу Чарнок, спрятавшийся за косяк ворот. – Они здесь!
Периодически судья заглядывал в зал Прихода, словно проверяя, здесь они или вдруг опять каким‑то чудом сбежали. Действительно, сбежать нам в этот раз поможет только чудо.
Все‑таки есть в нас, горцах, одно важное качество, отличающее нас от прочих народов. Это – смекалка. И мои «хранители» обладали ею в должном объеме. Штырь вытащил из‑за пазухи умыкнутый им золотой поднос, несколькими ударами о пол выгнул ручки вовнутрь и, выставив его в качестве щита, шустро покатился к поворотному рычагу. Как только он показался из‑за колонны, полдесятка спиц ударили в блюдо, затем последовал еще один залп и еще один. И все же малек успешно докатился до рычага, зацепив его ногой, – тотчас над воротами заскрежетал противовес, и их створки начали медленно, но неуклонно смыкаться.
Чарнок стоял в закрывающихся воротах и злобно смотрел на меня, но сейчас его смертоносный взгляд таял в солнечных лучах, бивших из стрельчатых окон храма прямо в глаза судье. Оказывается, ты не всезнающ и не всесилен, Игрок. Возможно, есть способ тебя победить.
– Ты нарушил правила игры, применив метательное оружие. Ты проиграл! – крикнул я, глядя в лицо Игроку.
– Наша игра не окончена – она будет продолжаться вечно! – с вызовом ответил Чарнок, и створки ворот захлопнулись перед ним.
Наступила тишина. Для вышибания огромных врат Верховного Прихода понадобился бы настоящий боевой таран, так что солдатам когорты будет гораздо проще соорудить лестницы и добраться до соборных окон, а уж оттуда расстрелять нас из арбалетов. Поэтому в запасе у нас полчаса, не больше и за эти полчаса нам нужно найти какой‑то путь к спасению. К нам подошел лучащийся самодовольством малек – его одежда вся была в пыли, а золотой поднос в его руках был покрыт мелкими, но глубокими вмятинами от стальных спиц. Удивительно, что ни один снаряд не пробил золотую посудину. Тревожно, что ни один не прошел мимо самодельного щита. Эта серая нечисть и вправду никогда не промахивается.
– Занятная штучка, – произнес Штырь, рассматривая подобранную им спицу. – Сделана из кованой стали, но внутри полая и частично заполнена отравленной ртутью, которая при броске перетекает в наконечник и усиливает удар, после чего яд проникает в тело жертвы через тонкий канал под острием.
– И надо тебе всякую дрянь подбирать… – недовольно проворчал я, наблюдая, как малек прячет трофей за пазуху. – Лучше ключи у прелата забери. Пока до нас не добрались солдаты Чарнока, нам надо найти потайной ход. Он наверняка здесь есть, поскольку сама религия Единого Храма допускает организованное отступление в случае, если церковь окажется в окружении врагов истинной веры. А уж если этот собор являлся резиденцией Патриархата, то подобных путей к отступлению тут должно быть не менее десятка – по одному на каждого «столпа веры».
– А знаете, наш настоятель еще не совсем помер! – вдруг заявил Штырь, обшаривая лежащее в луже крови тело священника. – Сейчас мы его напоим экстрактом здравницы и слегка оживим. А ну‑ка, откроем наш ротик. Ах, ты не хочешь? Так я тебе, осел упрямый, сейчас зубы кинжалом разожму!
Андарион и в самом деле был еще жив, хотя и потерял сознание от сильной кровопотери. Он откашлялся и, увидев меня, слабо прохрипел:
– Вы убили его?
– Нет, не успели, к огромному сожалению.
– Это нужно сделать, потому что за ним стоит Тьма.
– Как нам отсюда выбраться? В храме есть потайной ход?
– Здесь их даже два. Один из них – в алькове, про него знает Чарнок. Про другой, за алтарем в Притворе, знаю только я. Я покажу, только осторожнее меня несите. А то вдруг не донесете…
Скрытую панель альковного хода мы открыли настежь для отвлечения вражеского внимания. Когда мы зашли в Притвор, Андарион попросил закрыть дверь и прикоснулся к ней. Снаружи отчетливо щелкнул замок‑сердце. Но как возможно без применения магии закрыть замок с этой  стороны?!
– Чудо. Обыкновенное чудо, – ответил на мой немой вопрос Андарион. – Надо просто верить в чудо, и тогда оно случится. Таким же образом закроется замок на тайной двери. Теперь положите меня на алтарь. Я хочу уйти с лучом солнца, держа Ее за руку. Райен, останьтесь ненадолго.
Этот миг запомнится мне навсегда. Я стою у золотого алтаря, на который падают солнечные лучи. Настоятель Андарион сжимает мою руку. С его губ срываются слабые, но звонкие слова, я знаю, что он из последних сил пытается посеять целительные семена веры в моем иссушенном и измученном сердце. И я не противлюсь этому. Сегодня я видел немало необъяснимых, воистину чудесных вещей. Я искренне хочу в них верить. Потому что даже самый закоренелый циник и прагматик в глубине души остается ребенком, верящим, что мир полон чудес и что сам он – часть этого чудесного мира.
– Помнишь, как в камере пыток ты со страха выложил про все свои детские шалости в отношении Храма?
– Да, конечно. Мне тогда стало немножко стыдно за свои поступки.
– Но именно в тот момент покаяния ты был искренен. Хорошо, когда есть в чем каяться. Я тоже открою тебе свою маленькую тайну, в сравнении с которой меркнут все твои проделки. Когда мне было семь или восемь лет, накануне Дня Света и торжественной процессии Храма меня в наказание за какую‑то мелкую шалость отправили в прачечную простирывать убранство для всего выхода. Я недолго думая решил в отместку основательно напакостить и обсыпал свежевыстиранное белье порошком магнезии. То‑то было потехи, когда под жаркими солнечными лучами на глазах у всего честного народа дородные бородатые попы принялись ожесточенно чесаться, как блохастые обезьяны, а потом и вовсе посбрасывали и накидки, и рясы, и даже исподнее. Какая живописная была картина – более двух сотен священников в тиарах, с хоругвями, с кадилами, и все – в чем мать родила. Никто так и не догадался, чьих это рук дело…
– Да и кто бы мог подумать…
– Все мы люди, и все мы грешили. И я – не менее, чем ты. Но только тот встает на путь Света, кто признается в своих грехах, очистится от скверны и впредь никогда не повторит былых ошибок.
– Если бы все было так просто…
– Это проще, чем ты думаешь. Я знаю, твое сердце наполнено сомнениями. Но помни, сомнения – это главное оружие Тьмы. Не поддавайся ей. Найди Мессию, Райен. Следуй путем Лусани. Я верю – она идет к Свету, к Ней. Ты видел Ее?
– Да.
– Она идет по первому солнечному лучу. Она – это суть Света, которую нам, смертным, не дано разглядеть и тем более понять. Но мы верим в Нее, и этого права у нас не отнять. И ты должен верить, несмотря на ту искаженную правду, что тебе нашептывает Тьма, потому что только с верой в сердце ты найдешь свой путь.
– Я верю в Нее.
– Вот и славно. Но, пройдя свой путь до конца и встретившись с Ней, ты будешь уже другим человеком. И тогда ты должен вспомнить себя таким, каким ты был раньше. А еще ты должен оглянуться назад, чтобы увидеть нас – всех тех, кто когда‑то шел за тобой… и верил в тебя.
– Как это?
– Поймешь… потом. Сейчас возьми мои четки и передай их первому же священнику, которого ты повстречаешь. Можешь даже ничего не говорить при этом – настоящий служитель Света все поймет и без слов. А теперь иди – стоять у изголовья уходящего в мир иной вредно для тех, кто туда пока не собирается. Прощай…
Потайная дверь Златого Притвора медленно затворилась за мной, сам собой закрылся «сердечный» замок. И то ли мне показалось, то ли это в самом деле произошло, но в последний миг, в какую‑то долю секунды я успел увидеть, как золотой алтарь осенило ярким лучом света. Наверное, старый священник все же был прав: если верить в чудо – оно свершится.

ГЛАВА 3

1

Коридоры, снова коридоры и опять коридоры – они извиваются, как змеи, уползают глубоко под землю, теряются в кромешной тьме. Выбравшись из потайного хода Верховного Прихода, мы оказались в канализационном коллекторе. Вокруг не было видно ни зги, и освещать дорогу было нечем.
Тем не менее Миррон уверенно повел нас куда‑то через смрадные кучи отходов человеческой жизнедеятельности и заполненные вонючей жижей водостоки. Как он ориентируется в полной темноте? Мы шли долго, пробираясь на ощупь, периодически кто‑то из нас падал, и тогда подземелье получало в свой адрес добрую порцию ругательств и проклятий. Я вымок наполовину, порвал куртку, зацепившись за остатки какой‑то решетки, а потом неожиданно споткнулся обо что‑то мягкое и визжащее и, падая, звезданулся лбом о бронированный зад капитана Фрая.
Наконец мы уткнулись в дверь, сквозь щели которой пробивались лучи света. Сержант долго нащупывал на полу то место, где хранился ключ, – с фантазией у Миррона было туговато, так что вы уже догадались, в чем ключ был спрятан. Войдя в дверь, мы оказались все в том же загаженном колодце «Люксовых услуг», но уже с другой стороны. Только теперь здесь произошли некоторые изменения – противоположная дверь была помята, словно по ней колотили молотом, а ее верхний край был отогнут так, что в образовавшуюся щель мог пролезть, скажем, ребенок. Оттуда, из глубин канализации, доносился приглушенный грубый солдатский мат – кто‑то кому‑то отдавил ногу.
И еще в колодце стоял резкий запах, от которого свербило в носу и на глаза наворачивались слезы, – так пахла травка слезогонка, которой в быту вытравливали крыс из подвалов. Мы поспешили подняться наверх. Миррон, первым высунувший голову наружу, остолбенел и смог сказать только: «Оу!»
– Ах, это вы, мои дорогие! – раздался певучий голосок Люкса. – А я‑то подумал – прорвались враги. Но не пройдет полчаса, и тогда путь под землей пропадет навсегда!
Поднявшись, я ахнул от удивления: колодец был окружен плотным кольцом Люксовых амбалов в доспехах и с копьями, на крыше засели стрелки, а во двор въезжали тяжелые телеги с камнем.
– Что здесь случилось? – спросил я.
– Часом пораньше какой‑то отряд принялся двери в колодце ломать. Кабы я на них ведерко слезогонки не вальнул, супостат не отступил бы и назад не повернул. Как запах ослабнет и тати вернутся, то за дверями на камни наткнутся.
Итак, самый безопасный путь к отступлению для нас был отрезан – тюремная охрана проникла в коллектор через дыру в камере пыток. Через городские ворота нам не прорваться, даже имея отряд в несколько сотен бойцов. Травинкалис превратился в огромную ловушку, где смерть идет за нами по пятам. Выхода нет…
– Будем прорываться к проходу под рекой, – заявил Штырь. – Люкс, живо тащи сюда наши сидоры.
– Ты в своем уме! Там же нас возьмут тепленькими – пяток опытных бойцов сумеет перекрыть любой коридор до прихода подкрепления.
– Когда мы войдем внутрь, там все будут в лежку лежать, – Уверенно произнес Штырь, достав из своего «чудесного мешка» ларчик, в котором обнаружилась маленькая бутылка с мутной бурой жидкостью.
– Это что еще за отстой? – спросил Миррон с подозрением.
– Газовая граната – сам изобрел! – похвастался Штырь и уже собрался забросить свое изобретение в колодец, но Миррон поспешно перехватил его руку.
– Совсем сдурел, алхимик хренов, – нам же потом самим лезть в эту дыру!
– А что, есть другие предложения? – осклабился Штырь но сержант, большой специалист по части пресечения самовольства личного состава, больно наступил ему на ногу и продолжал давить, пока у маленького вора на глазах не выступили слезы.
– Есть, – спокойно ответил Миррон, вытащив из‑за пазухи стальной футляр, развинтил его и с большой осторожностью достал стеклянную колбу с какой‑то белесой взвесью, в которой плавало нечто прозрачно‑студенистое, похожее на червяка с глазами улитки.
– Зародыш маринованный… – с сомнением высказался Таниус. – Что это за личинка?
– Дух Стихии называется, я ее сп.. э‑э… позаимствовал у Лорриниана. Тот хоть и уничтожил все свои магические примочки, но эту штуку все‑таки оставил. Не знаю, как она действует, но экс‑колдун говорил, что это – вещь убойная.
– Ее также называют «последнее оружие», – встрял в разговор уже успокоившийся Штырь. – Последнее – потому что применить какое‑либо другое будет уже некому. Такая фенечка была у каждого из Небесных магов и давала им относительную уверенность, что их коллеги не нанесут удар в спину.
– Ладно, ладно, умник. Ты скажи только, ее можно просто разбить или еще надо волшебное слово сказать?
– Стекло наверняка магическое, – глубокомысленно изрек Штырь, с видом знатока разглядывая колбу. – Мастер Фрай, дайте‑ка сюда ваш кристалл‑индикатор. Ага, так оно и есть. Тогда ее ни мечом, ни кирпичом не разбить, только нужным заклинанием. А ты его знаешь?
– Не‑е‑ет…
– Так я и думал. Опять мне придется работать.
Штырь выдернул колбу из рук огорченного Миррона, что‑то пробурчал себе под нос и пощелкал ногтем по стеклу, отчего червячок внутри задергался, как живой. Наконец он решился, нагнулся над колодцем, зашвырнул колбу прямо в щель над исковерканной дверью, затем отскочил как ужаленный и заорал: «Ложись!»
Все, кто был во дворе, разом припали к брусчатке и закрыли головы, ожидая по меньшей мере, что сейчас небо рухнет им на голову. Ничего не произошло. Я поднял глаза и увидел донельзя довольную мордочку маленького пакостника, от души наслаждавшегося своей глупой выходкой.
– Ну, что делать, не получилось с первого раза. А с реакцией у вас все в порядке. Попробуем еще раз: Дух Стихии, выходи! Аи, молодцы, как дружно падаете! Ну, попробуем еще раз…
Прошло десять минут. Все устали, уже никто не падал, обитатели таверны хмуро смотрели на разошедшегося Штыря, а особо нетерпеливые уже начали злобно ворчать, что, мол, какой‑то недоношенный недомерок решил над ними поиздеваться и что пора бы намять бока самопальному колдуну.
И тут наш доморощенный «чародей», судя по всему, изначально знавший нужное заклинание, подмигнул мне и, даже не глядя в колодец, громко и отчетливо произнес: «Имя твое – свобода!» Сказав это, он резво нырнул под ближайшую телегу, а я недолго думая полез вслед за ним.
Тут та‑а‑а‑ак рвану‑уло! Земля подпрыгнула, как необъезженный конь, и ударила мне по спине телегой. Из колодца ударил фонтан из мусора, грязи и дерьма, которые накапливались там десятилетиями. Дубовая бадейка птицей взмыла в голубое небо и исчезла вдали за горизонтом. Колодезный ворот оторвало, словно палочку, и забросило на крышу таверны, которая немедленно проломилась и осыпала черепицей расползающихся в ужасе обитателей таверны. Между тем волна разрушения устремилась дальше под землей – в тюрьме раздался мощный взрыв, от которого не только повсюду повышибало стекла, но и вся черепица с тюремной крыши взметнулась в небеса и обрушилась сокрушительным градом на соседние улицы и дома. А еще дальше – там, где коллектор проходил под дорогой, – уже взлетали в воздух тучи булыжников и целые куски мостовой. Тюремные стены, имевшие мощные контрфорсы, устояли, зато развалились несколько зданий по соседству. Облако густой коричневой пыли накрыло целый квартал.
– Святые Небеса, я ж не думал… – сказал потрясенный Миррон, сидя на камнях в груде мусора и ожесточенно почесывая затылок.
– А стоило бы! – ехидно подкольнул сержанта чистенький и жизнерадостный Штырь, вылезший из‑под повозки. – Ты же нас всех чуть не похоронил в этой куче дерьма! – окончательно свалил он всю вину на Миррона, который даже и не пытался оправдываться. Зато вспомнил, кто он есть такой по натуре, что на таких, как он, армия держится, и, выхватив меч, взревел, как разъяренный кабан:
– Запомни, солдат! Сержант всегда прав! А если он не прав, то у тебя – куриные мозги и лишние зубы! – И, разойдясь, заорал вдвое громче прежнего: – Отряд, подъем! Мешки на плечо! Клинки наголо! Вперед, на прорыв!
Миррон первым ринулся туда, где когда‑то был колодец, а ныне зияла аккуратная воронка. Мы последовали за ним. Сзади раздался срывающийся, отнюдь не рифмованный визг Люкса:
– Чего разлеглись, дармоеды! Ну‑ка заваливайте эту дыру!
Камни с грохотом посыпались в колодец. Теперь нам некуда отступать – только вперед. Очевидно, Дух Стихии буйствовал лишь там, где он смог вырваться на пространство, потому что стенки колодца и коллектор не пострадали. Но все же его разрушительная сила была велика – испорченную дверь не просто вырвало, что называется, «с мясом», но она вышибла собой и вторую дверь напротив. Что сталось с теми, кто находился в тот момент в подземном ходе, – неизвестно, но под ногами у нас то и дело что‑то чмокало, побрякивало и похрустывало.
Добежав до тюрьмы, мы остановились. Как я уже говорил, мощные стены казематов, построенные еще имперцами, выдержали страшный удар освобожденной стихии, но все перегородки и потолки были разнесены вдребезги.
Собственно, подземный ход здесь и заканчивался – там, где когда‑то были тюремные подвалы, теперь раскинулась ямища от стены до стены, наполовину заваленная остатками внутренних перегородок и тлеющими обломками перекрытий. Дальше нам предстояло пробраться через эти завалы к огромному пролому на противоположной стороне. По руинам уже начало расползаться пламя, а с полуразрушенной крыши то и дело падали камни, доски и балки, каждая из которых могла запросто зашибить быка.
– Каски – надеть! – скомандовал Миррон, застегивая свой легионерский шишак.
Таниус и так был в своем рыцарском шлеме, а Штырь уверенно напялил собственный походный котелок. Судя по тому, как удачно посудина села по месту, наш маленький авантюрист не в первый раз использовал его таким способом. А я как же?
Не успел я пожаловаться, как мне на голову нахлобучили круглую медную каску, в которой я опознал ночной горшок колдуна Аргхаша. Ах так!.. Но возмущаться некогда, дорог каждый миг. И мы побежали что было сил. Вокруг что‑то падало, горело, рушилось, но мы упрямо рвались вперед, к пролому, к свету. Мимо меня просвистел крупный камень, и тут же второй ударил прямо по моей медной «башке». Откуда‑то сверху донесся уже знакомый визгливый дребезжащий голосок:
– Они здесь! Все сюда, все сюда! Десять тысяч цехинов тому, кто принесет мне их головы!
Я осторожно поднял голову и увидел судью Чарнока в грязной и изодранной мантии, метавшегося на углу уцелевшего перекрытия и вопившего так, что его было слышно и на улице. Везучий, гад, – ему за сегодня второй раз удалось вывернуться из объятий смерти. Эх, мне бы сейчас самострел заряженный, уж тут я бы не промахнулся, всадил бы ему болт прямо в смрадную пасть. Но нет времени, счет уже идет на секунды.
Мы выскочили в пролом – сзади нас рухнула крыша. Там, где раньше был подземный ход, теперь дымилась широкая траншея вплоть до разбитого отверстия в основании крепостной стены. Чарнок не напрасно рвал глотку – из клубящегося облака пыли один за другим выныривали солдаты когорты, на ходу разряжая арбалеты и выхватывая мечи.
Миррон успел проскочить в траншею, а вот мы попали под обстрел. В мой горшок попал арбалетный болт – к счастью, он шел на излете, и ночная ваза выдержала удар, но чувство было такое, что по моей «каске» с размаху врезали молотком. Бегущему за мной Штырю стрела угодила в заплечный мешок. Таниус успел перекинуть свой огромный рюкзак на плечо, прикрывшись им, как щитом, и сразу несколько стрел вспороли толстую кожу мешка и исчезли в нем целиком.
Обломки мостовой образовали своеобразный бруствер, скрывавший нас с головой. А солдаты были уже близко – на насыпь взлетел лихой стражник‑кавалерист с пикой наперевес и уже занес руку для удара, но тут его конь споткнулся на вывернутой брусчатке и сбросил своего седока прямо под ноги Миррону. Сержант с разбегу пнул неумелого наездника тяжелым подкованным армейским башмаком, а потом шесть пар ног втоптали незадачливого вояку в грязь.
Дыра в стене уже близко, в нескольких шагах, но топот солдат еще ближе. Впереди на край траншеи выскочили два ражих мужика в рогатых касках – лесняки. Ближний сорвал с пояса франциску и с короткого размаха метнул ее в нас. Но мы, диверсанты, тоже кое‑чему обучены – Миррон отбил смертоносное лезвие на лету, а я на бегу подхватил булыжник и швырнул его во врага.
Таежный воин пригнулся, камень пролетел над ним, зато угодил в плечо второму, уже раскрутившему свой «летающий» топор. Задний боец упал, а первый, собиравшийся схватиться с нами в рукопашном бою и уже вытащивший из‑за спины секиру, увидел что‑то позади нас, сдавленно вскрикнул, выронил оружие и опрометью рванулся в сторону, за ним, спотыкаясь и крича, рванулся второй.
Я оглянулся, но лучше бы я этого не делал. Медленно‑медленно, словно во сне, на нас падала тюремная стена. Почему же так тихо бегут ноги? Может быть, так и ощущаются последние мгновения жизни перед смертью? Сокрушительный удар обрушился мне на спину и бросил в объятия темноты. Кажется, все…
– Уберите эти смердящие башмаки с моей головы! Эй, ты не то тянешь, болван, – мои  ноги на моей голове лежать не могут! Ну и вонища здесь, прямо отстойник какой‑то! Райен, очнись! Райен, ты живой? О горе нам, этот бронированный слоняра раздавил его своей тушей! Миррон, у тебя факелы есть? Так чего же ты ждешь, тут господин сыскарь подыхать изволят!
– Штырь, заткнись, у меня и так в голове звенит!
– Смотри‑ка, ожил! Это у тебя не в голове звенит, а в том, что на ней надето. Вот сейчас мы снимем эту фичу с ручками! Хм… Кажется, он застрял. Надо дернуть посильнее…
– Уй‑а! Пусти, ты мне голову оторвешь! Я лучше так пойду, только вытащите меня из‑под камней.
– Это не камни, это мастер Фрай на тебе лежит. Сейчас я ему мой носок в забрало суну – разом очухается.
– Только попробуй, вонючка сточная, – я тебе этот носок в пасть запихну!
– Ладно‑ладно, как‑нибудь в другой раз.
– Даже и не думай! Чей мешок подо мной?
– Я не мешок!!!
– Ой, кажется, я схожу с ума, мешок разговаривает! Извини, Валиен, нервы сдают. Я тебе ничего не сломал?
– Вы на пару с этим мелкарусом мне жизнь сломали! Вместо того чтобы отдыхать дома в теплой кровати, я лежу в канализации, по уши в дерьме, с ночным горшком на голове! Разве это справедливо?
– Увы, жизнь – штука несправедливая…
– Святые Небеса, что за люди меня окружают! Один – философ с повадками носорога, другой – пошляк и клептоман. Миррон, ну хоть ты скажи что‑нибудь хорошее!
– Заткнись, без тебя воняет!
– Какие вы все…
Безумная стихия добралась и до хода под руслом Стремглавы, потревожив и без того слабый свод. Воды было уже по колено, и с каждой минутой она прибывала. Некоторое время мы брели по пояс в воде, но благополучно миновали низкое место.
Когда мы выбрались на свет, выяснилось, что уже за полдень. Солнце припекало, Огненное Око безуспешно пыталось с ним конкурировать. Но два светила были уже рядом, очень близко. Создавалось впечатление, что с небес на мир взирает вселенское диво с подбитым глазом.
Наши лошадки мирно паслись на полянке в густой, изрезанной глубокими оврагами дубовой рощице вблизи тракта, находясь под присмотром веснушчатого чумазого сорванца лет шести, чем‑то похожего на Миррона. Но к нашим зверушкам добавилась еще одна каурая кобылка с клеймом полка вспомогательных войск Коалиции на крупе.
– Мой трофей! – похвастался Миррон. – После битвы на броде их отряды шарят по окрестностям. Один из патрулей вчера на меня наткнулся, когда в рощу полез. Зря они так усердствовали. Ну, доложили бы: мол, так и так, искали весь день, никого не нашли, а сами бы в это время раздавили бутылочку за победу да за то, что в живых остались. А так… Четыре трупа на поляне дополнят утренний пейзаж. Последний из них, младший офицер, в панике ломанулся в подлесок, не разбирая пути‑дороги, залетел в овраг, скатился в кусты вместе с конем и сломал себе ногу. Лошадку я вытащил, а калеку пришлось добить, чтобы не мучился. Правда, перед этим он мне выложил все, что знал, вплоть до того, какого цвета подштанники у ихнего полковника. События развивались так: вчера утром к Травинкалису подошел пресловутый «авангард армии Света». Данийцы, согнавшие на битву всех, кого смогли, были несказанно удивлены численностью противника – армия Света состояла всего лишь из королевского легиона Фацении. Стоя друг против друга на поле перед городскими воротами, обе армии орали непристойности и поносили супостатов на чем свет стоит, а самые пылкие бойцы для пущей убедительности снимали штаны, поворачивались к противнику задом и наглядно выказывали свое презрение. Но в основном с обеих сторон на поле боя были южане, а сражаться со своими братьями по вере особенно никто не хотел. И, может быть, все бы и обошлось, если б во главе армии Света не оказалась некая особа с большим хвостом волос, еще более большим мечом и непомерно большим самомнением. Пока распаленные мужики показывали друг другу задницы, она еще как‑то терпела, но когда какой‑то мудозвон вздумал обнажить свое достоинство и демонстративно облегчиться в сторону защитников веры, уязвленная женская гордость обнаружила свой предел, и наглец получил то, чего, собственно, и заслуживал, – стрелу в причинное место. Но сколь бы наказание ни было справедливым, это все же была первая кровь. А кровь требует отмщения. Началась яростная перестрелка, и тогда ваш легион пошел на прорыв, выстроившись клином, на острие которого шли рыцари Храма. Несмотря на почти пятикратное превосходство противника, фаценцы прорвали вражеский строй, и какой‑то их части удалось пересечь Стремную и уйти по Северному тракту в сторону данийской крепости Сестерниц. Их отступление прикрывали храмовники, полчаса удерживая брод от яростного натиска войск противника. Но около двух тысяч легионеров так и не добрались до реки – они были окружены в чистом поле и приняли свой смертный бой. Большая половина войск Коалиции полегла в той битве, а уцелели в основном полки «титульной нации», стоявшие в последних рядах. Сейчас диспозиция театра военных действий выглядит следующим образом: армия Коалиции частью разбилась на сотни и расползлась по окрестностям, прочесывая леса и болота в поисках исчезнувшего отряда храмовников, а частью – преследует прорвавшихся легионеров. Но даже если легиону удастся от них оторваться, им все равно не спастись, потому что еще одна армия Коалиции, не успевшая на битву, развернулась где‑то в районе Елового Хвоста. Фактически мы с вами сейчас находимся в плотном вражеском окружении – войска Коалиции перекрыли все дороги и тропинки на север, а на озерах и протоках к востоку отсюда денно и нощно курсируют данийские боевые яхты. На юге, вдоль Эштринского тракта, по которому прошла армия Света, ныне свирепствует Контрразведка, а мародерствующие наемники победившей стороны расползлись по всей Травинате. Если верить доносам Люксовых громил, то в самом Травинкалисе остались лишь когорта городской стражи и пара сотен наемников из Зеленодолья, опоздавших к началу битвы, а потому и уцелевших. Через час‑другой вся эта толпа, с Бледной Тенью на подхвате, сядет нам на хвост.
– Если судья Чарнок погребен под руинами тюрьмы, они еще не скоро вспомнят про нас, – возразил Штырь.
– Чарнок – кусачая мошка, но его личные амбиции никого не волнуют. А вы, похоже, сильно зацепили Контрразведку, сломав ее тщательно разработанные планы покорения свободных южных стран. Такого удара вам не простят, это – Высший Приказ в квадрате, и уже очень скоро все силы этой страхолюдной клики будут брошены против нас. Они будут преследовать нас везде, днем и ночью, пока не загонят в угол…
– Мы и так понимаем, насколько плохи наши дела, – резко оборвал сержанта Таниус. – Ты тут каждый кустик знаешь, так что лучше посоветуй, как выбраться из окружения и что нам делать вообще.
– Первым делом надо уходить от города, в леса. Северный тракт далеко просматривается с дозорных башен Травинкалиса, поэтому мы можем пересечь его только в сумерках – так же, как и неделю назад. А потом мы спрячемся в горах на западе – у меня там есть пара укромных местечек.
– От Тени можно убежать, но нельзя спрятаться, и ты знаешь это не хуже меня!
– Знаю… Но пока мы недвижимы – она нас не обнаружит. Шансов на спасение мало, и все же они есть. Первый из них – сбить погоню со следа, убив Бледную Тень. Знаю, что такого до сих пор никому не удавалось, но она – из плоти и крови, поэтому уязвима, как любой из нас. Однако это лишь отдалит неизбежное, поскольку Контрразведка может задействовать другую, третью, – никто не знает, сколько этих тварей на самом деле. Второй вариант я считаю невозможным, но, по сути, это единственный выход. Надо уничтожить штаб тайной организации вместе с ее руководством.
– Ты не слишком ли размечтался? Вся мощь и сила Империи не помогла ей справиться с Контрразведкой – куда уж нам, всеми гонимым доходягам. Мы не знаем, ни кто возглавляет эту вездесущую паучью сеть, ни где у них главное логово.
– Это проще, чем ты думаешь. В Контрразведке – строгая иерархия «троек», там нет совещательных групп, все решения спускаются сверху или принимаются на местах, но тоже авторитарно, как в армии. И это хорошо, потому что всегда есть с кого спросить, а в случае, если агент среднего звена попадет в руки врага – чего, кстати, на моей памяти не случалось ни разу, – он сможет выдать только трех своих подчиненных. Если эту систему свести к логическому концу, получается, что всей огромной шпионской армадой руководит один человек.
– И этот человек не может быть у всех на виду, – продолжил я, почуяв свою стезю. – Скорее всего он прячется где‑то в глухом лесу, в секретной подземной крепости с множеством выходов. Или в мрачном, затерянном замке высоко в горах.
– Возможно. Но со своими тремя подчиненными, разбросанными по городам и странам, он может общаться только с помощью специальных посланников, которые должны обладать абсолютной памятью и передавать сообщение дословно.
– Постой‑ка, утром в храме судья Чарнок обмолвился, что он руководит Контрразведкой на Юге. Значит, выше него стоит только самый набольший! Нам надо найти гонца судьи и вывернуть его наизнанку.
– Ну‑ну. Проще найти иголку в стоге сена – у гонца же не написано на лбу, кто он есть такой. Чтобы выйти на гонца, для начала нам придется вывернуть наизнанку самого судью, если он еще жив.
– А он все‑таки жив, мерзавец! – пробормотал Штырь, залезший на нижнюю ветку огромного дуба и наблюдавший за дорогой. – К броду скачет большой конный отряд, человек двести, а этот хмырь в своих малиновых лохмотьях жарит впереди всех. Рядом с ним – продажная волшебница с зеленым шлейфом и… чудом выживший карлик‑палачик. А Тени среди них нет – значит, они пока не знают точно, где нас искать.
– Здесь, прямо под носом у дозорных, они нас искать не будут. Кроме того, используя маленькие военные хитрости, Мы их завлечем туда, где они будут искать нас до скончания веков. Смотрите на дорогу.
Отряд городской когорты уже пересек брод и стремительно несся в нашу сторону. В это время в паре сотен шагов от Нас на дорогу вышел уже знакомый нам мальчуган, ведя на привязи тощую облезлую козу. От отряда отделилась группа во главе с судьей и направилась к нему. Чарнок что‑то у него спросил, мальчик кивнул в сторону соснового леса по ту сторону тракта. Судья нахмурился, спросил еще раз и внезапно с размаху влепил мальчику оплеуху. Тот немедленно распустил нюни, вытащил из кармана золотую монету и ткнул пальцем в сторону полузаросшего проселка на востоке. Судья махнул рукой, и двое всадников ускакали туда.
– Эти паскуды считают, что предательство – обычная вещь для человека, пойманного на лжи, – прошептал Миррон, объясняя происходящее. – Конечно, Чарнок знал, что мы не пересекали тракт. А теперь он узнал, что мы уходим в сторону ундотских болот.
– Солгавший единожды – солжет и второй раз. Судья на этом поприще не то что собаку – целого быка съел. Так что твоя затея без толку – мальчонку жалко.
– Валиен, ну не держи ты меня за дурачка. Вчера, после стычки с данийским разъездом, я полдня гнал четверку коней с трупами в седлах на восток, по старой дороге на Гарт, а потом полдня возвращался назад через те самые гати на болотах, по которым во время войны мы с тобой делали рейды во вражеский тыл. Голову дам на отсечение – ни один чурбан из когорты не сможет отличить сегодняшний конский след от вчерашнего. А определить то, что это именно ваши следы, большого труда не составит: только в горной Фацении коней подковывают особыми когтистыми подковами.
Пока сержант втолковывал прописные, по его мнению, истины нам, недалеким городским «заседальцам», разведка когорты вернулась и сделала доклад. Даже отсюда было видно, как просиял Чарнок. Довольный судья погладил мальчика по голове и дал еще одну монетку. Что ж, такова его низменная сущность: предатель искренне хочет верить, что он не один такой гад на белом свете, поэтому ценит и уважает предательство других, так всегда было, есть и будет. Но неужели Игрок, чей леденящий взгляд просматривает душу насквозь, не почуял подвоха? Это очень странно…
Когорта с лязгом и визгом унеслась на восток, а мальчишка, отвесив пинка жалобно заблеявшей козе, нырнул в зеленый шатер подлеска и через минуту был здесь.
– Молодец, пацан, все сделал правильно, не испугался, – похвалил его Миррон. – Достойная смена вырастает.
– Так это твой, что ли?
– Мой. . Будущий защитник Травинаты и борец за ее свободу. Миррон‑младший, от имени травянского Сопротивления и от имени Империи, объявляю тебе благодарность.
– Служу Родине и Империи, мой сержант!
У меня слезы навернулись на глаза. Шестнадцать лет назад, после моего первого рейда, первого убитого врага, первого боевого крещения, я произнес эти слова, стоя перед парадным строем диверсионного легиона. И наш престарелый, убеленный сединами легат, которого мы за глаза величали Дедушкой, торжественно вручил мне нашивку с черной летучей мышью – символом ночных рейдеров – в знак того, что я стал одним из них. Эти слова – навсегда в моем сердце. И ют она, наша молодая смена, еще помнящая вкус материнского молока, но глаза уже горят, а худенькие ручонки восторженно и осторожно тянутся к мечу. Когда‑то и мы были такими же…
Мы сидели в роще до вечера. За неимением иных занятий все как один лузгали горелые тыквенные семечки, поминутно отплевываясь и поминая недобрым словом «высококачественные» Акжсовы услуги. Таниус и Штырь играли друг с другом на деньги, которых у них не было. Естественно, капитан Фрай проигрался в пух и прах, обозвал своего бывшего подчиненного жуликом, шулером и проходимцем и даже хотел разжаловать за обман старшего по званию, но с запозданием сообразил, что ниже рядового звания не бывает. Миррон‑младший убежал в свою деревню, Миррон‑старший битый час пытался стащить с моей головы ночной горшок, потом плюнул и со злости так саданул по нему кулаком, что распроклятая посудина съехала мне на переносицу.
Полной темноты дожидаться не стоило, в начале июня Дни в этих краях длинные. Миррон предположил, что Чарнок Увел с собой всю когорту городской стражи, оставив для охраны ворот Травинкалиса лишь несколько бойцов. Так что имело смысл рискнуть и перейти тракт в сумерках, пока какой‑нибудь вражеский отряд не вернулся в город. Форму Контрразведки мы сняли и закопали под ближайшей осиной – теперь она нас уже не прикрывала, а при встрече с уцелевшими бойцами армии Света нас в таком виде расстреляли бы без лишних разговоров.
Как только светила одно за другим нырнули за горизонт, мы покинули спасительную зелень и погнали коней через тракт, луга и редкую березовую поросль – туда, где сплошной стеной чернел сосновый бор.
Все‑таки нас заметили – в Травинкалисе надрывно затрубил, захлебываясь, сигнальный рожок дозорного. Но спасительный лес был уже близок.
Рядом враг, берегись! Я пригнулся, отчаянно натягивая узду, но было поздно: в кустах перед нами раздалась короткая команда, и дружно щелкнули арбалеты.
«Кавалерийские…» – промелькнула в голове обрывочная мысль, и в следующий миг лошадь подо мной рухнула на полном скаку. Я вылетел из седла, как камень из пращи, и последнее, что я увидел, был огромный, заросший лишайником сосновый ствол, несущийся на меня…
Дон‑н‑г, дон‑н‑г, до‑н‑г! Что это, тюремный гонг? Я опять в тюрьме? Но тюрьмы больше нет. Тогда почему так темно и что это грохает у меня в голове? Вспоминай, Валиен, вспоминай, допрашивай свою измочаленную память! Скачка с горшком на голове, подстреленная лошадь, дерево… После удара о него моя голова полностью ушла в горшок, но это все же лучше, если бы она провалилась по уши в грудную клетку. Теперь понятно, почему так болит нос. Да что за урод колотит мне по голове?! Интересно, о чем спорят эти недоумки…
– …надо в нем дырки пробить на уровне глаз и рта, У меня где‑то костыль завалялся. (Штырь)
– Болван, так ты ему череп продырявишь! Нет, надо его мечом раскроить! (Таниус)
– Ага, вместе с головой! Надо пилить! (Миррон)
– Ну, это вообще будет зверство! Да и пилы у нас нет… (снова Таниус, задумчиво)
– Тогда уж лучше топором тюкнуть, чтобы долго не мучился, ежели чего. (Штырь – смешно ему, мерзавцу!)
– Мой походный подойдет? (Таниус, с явным сомнением)
– Только он и подойдет! А вот, кстати, и пенек поблизости имеется, тащите‑ка его туда. (Штырь, командным тоном. Кажется, пора и мне голос подать)
– А‑а‑а!!! Пустите, изверги! Таниус, ты же умный и порядочный, не слушай этих идиотов! Стойте! Остановите‑е‑сь!!!
Донышко горшка отвалилось, разрубленное двумя ударами, вместе с изрядным клоком моих волос. Оскальпировали‑таки… Далее Миррон обрезал все стенки, кроме горлышка: оно было толстым, а у сержанта все‑таки достало ума не рубить с размаху по моей шее. Остатки горшка сползли до плеч, получилось что‑то наподобие обруча.
– Хороший ошейник для сыскной ищейки! – не преминул поиздеваться Штырь.
А если бы хоть раз рука дрогнула? Так эти морды стоят и ржут, им весело, Штырю – в особенности! Ну, я тебе сейчас за все отплачу – сыщик Райен страшен в гневе!
Я глубоко вдохнул свежий лесной воздух, подобрал увесистую березовую палку и уже на полном серьезе собирался обломать ее о бока маленького негодяя. Но, только раз взглянув на него, я тотчас перевел взгляд еще дальше, и мой боевой запал моментально потух – на Овечий Брод, взметая тучи брызг, влетел крупный кавалерийский отряд – клинков двадцать или тридцать. Это была погоня за нами – всадники даже не замедлили ход на перекатах, хотя на скользких валунах их кони запросто могли переломать ноги.
В минувшей короткой стычке с данийским патрулем мои ребята оказались на высоте – двоих наши боевые фаценские скакуны попросту раздавили своими шипованными подковами, третьего Таниус разрубил чуть ли не надвое, четвертый валялся чуть поодаль с разорванным горлом – это работа Штыря. У нас, если не считать мой разбитый нос, никто не получил и царапины, но мы потеряли двух коней – каурую Миррона тоже подстрелили. Зато в зарослях можжевельника обнаружилась четверка тонконогих данийских рысаков бездарно погибшего отряда. Они, конечно, повозмущались, пофыркали, даже лягнулись пару раз, но права выбора хозяина им никто не давал: почувствовав каблуки у себя на ребрах строптивые зверюги быстро сообразили, кто тут главный.
Теперь все решит скорость. После захода солнца лес выглядит совсем по‑другому – сумерки сгустились, черный лес обступил нас со всех сторон. Я не был в этих краях полтора десятка лет, но Миррон уверенно гнал наш маленький отряд по заросшим тропинкам в молодом березняке. Его уверенность вызывала у меня некоторые сомнения – диверсанты, следопыты по роду своей службы, привыкли двигаться на своих двоих, но верхами раз от разу терялись даже во вдоль и поперек исхоженных краях.
Так или иначе, лучшего проводника у нас не было. Где‑то позади в подлесок с большим шумом и треском ввалилась погоня. Мы еще прибавили ходу и оказались в какой‑то теснине. Кажется, это место мы не проходили. Впрочем, дорога вела на подъем, а значит, мы приближались к ущелью Стремглавы.
Нас заметили снизу – сзади раздались крики, высоко над головой свистнула одинокая стрела. Дорога внезапно кончилась – мы стояли на голом каменном выступе, а под нами черной лентой петляла река. Это была Стремглава – другой столь крупной реки в здешних краях не было. Вместо того чтобы увести в предгорья, коварная лесная тропа вывела нас прямо к реке. На востоке россыпями огней светился Травинкалис. Я вдруг понял, куда мы попали.
– Лысая Круча… – ответил за меня Миррон. – Видно, сама судьба меня сюда привела.
– Уходим отсюда, пока нас тут не поймали, как лису в курятнике! – воскликнул разгоряченный Штырь.
– Поздно. Мы попали в тот же капкан, что и мой отряд пятнадцать лет назад. Но теперь у нас есть время, пока погоня ищет дорогу к вершине. Там, внизу, было узкое место, проход между каменными глыбами, где может проехать только один человек. Вдвоем этот проход можно напрочь перекрыть – тогда противнику остается лезть в обход через кусты по крутому склону.
– Кони останутся здесь, – быстро решил Таниус. – Я и Сток возьмем на себя теснину. Миррон, прикроешь нас с тыла.
– Но самое главное – охраняй Райена, враг охотится именно за ним. Пойдем, боец‑удалец, – нас ждет славная драчка!
– Это – конец, – упавшим голосом произнес Миррон, как только мои «хранители» убежали вниз по тропе. – Они слишком быстро взяли наш след. Бледная Тень с ними. Всегда ждал этого момента, а теперь, когда смерть распахнула свои объятия, почему‑то совсем не хочется умирать. В голову так и прут какие‑то незавершенные дела, недосказанные слова.
– Да ты что! Брось, перестань отпевать нас заживо!
– Э‑эх, ну и… с ним! Мы с тобой – солдаты, а солдат должен умирать на поле боя, на груде поверженных врагов, в разбитых доспехах, со сломанным мечом и с крепким словом на устах. Что‑то меня мандраж берет, на трезвак в смертельный бой идти не стоит. Вал иен, у тебя выпить есть?
Мое «жидкое золото», облеченное в плетеные корзинки с соломенной подкладкой, благополучно перенесло дорожные передряги и дождалось‑таки своего часа. Я открыл бутылку с «Голубым огоньком», отхлебнул самую малость и скривился.
– Из горла даже с похмелья негоже! – заворчал сержант. – Посуда есть? О, а это что такое у тебя из седельной сумки торчит – никак рог? А ну‑ка давай его сюда, выпьем за нашу удачу.
Меня с одного глотка перекосило, а сержант вылил в рог сразу полбутылки чистейшего перегона и выпил одним залпом.
– Давно такого зелья не пил! Ух, как забирает, сразу в голову ударило. Валиен, глянь‑ка на город. Мне спьяну кажется, или ты это тоже видишь?
Я пригляделся к Травинкалису, и увиденное мною было столь странным, что первым делом подумалось – мне тоже кажется. Но когда я понял, что это мне все же не кажется, просто оторопел. Над вечерним сумеречным городом проглядывалась огромная черная туча – плотная и по своей форме похожая то ли на отощавшего кашалота, то ли на исполинский болт с опухшей шляпкой. Попытка осмыслить сей факт к успеху не привела – при взгляде на странную тучу мысли Начинали заплетаться так, словно я действительно перебрал Лишнего и начинаю воспринимать всерьез то, чего на самом деле и нет.
– Морок какой‑то, – глухо высказался Миррон, вытащив мой разум из путаницы бессмысленности. – Не бери в голову, перед боем чего только не кажется… Ого, слышал? Твои парни уже в деле. Заряжай стрелялку, сейчас начнется. Жаль, иноземный доспешек тонковат, стрелу не выдержит.
Внизу снова громко щелкнул арбалет Таниуса, сразу же жалобно заржала лошадь, раздался лязг мечей и предсмертные крики солдат когорты. Там какое‑то время продолжалась ожесточенная схватка, потом все резко стихло, раздался победный вопль уцелевшего вражеского бойца. Нет больше блистательного Таниуса, нет забавного Штыря. Мы остались вдвоем, настал наш черед. С тропы на площадку выскочили два солдата когорты, столкнулись с сержантом нос к носу и осели с булькающим хрипом из глоток, пронзенных ножами Миррона.
Больше никого не было, лишь ветер вяло перебирал листья на раскидистых кустах жимолости. С другого края площадки донеслось слабое шуршание. Однако туда, по почти отвесному склону, так быстро залезть никто не мог. Может быть, это ежик на ночную охоту вышел?
Наши «звоночки» отмолчались, но Миррон, с двумя ножами наготове, все же пошел проверять. До кустов он не дошел совсем чуть‑чуть – что‑то тонко свистнуло, раздался глухой удар, и сержант, отлетев на пару шагов, грянулся о камни и остался недвижим. Из его груди торчали пять тонких трехгранных спиц‑лезвий.
Тут же из темноты проявился дистрофичный силуэт Бледной Тени, в руках ее блеснула сталь. Я разрядил свой арбалет – болт ударил Тень и отбросил ее назад, во мрак.
Неужели я ее убил? Дрожащими руками я вновь начал натягивать трос, но тут меня что‑то сбило с ног. Арбалет отлетел куда‑то, резким движением я перекинулся на спину и выхватил клинок, готовясь отразить удар. Тень отчего‑то не торопилась напасть на меня, медленно вытягивала стрелу из‑за плеча и ждала, пока я не встану на ноги.
– Ф‑фот и сф‑фиделис‑сь ф‑фноф‑фь, гос‑сподин рас‑следоф‑фатель. Теперь уш‑ше ф‑ф пос‑следний рас‑с, – прошипела Тень, буравя меня мелкими колючими глазками.
– Ты – Игрок?
– Угадал, молодетс‑с. Удобное тело, проч‑чное, нас‑сто‑ящ‑щая боеф‑фая маш‑шина, ни малейш‑шего прис‑снака душ‑ши. К с‑сош‑шалению, по этой ш‑ше притщ‑щине не с‑смогу долго ф‑ф нем продерш‑шаться. Но на тебя хф‑фатит.
– А как же Чарнок?
– С‑судья не опраф‑фдал доф‑ферия, к тому ш‑ше ес‑сть кое‑кто поф‑фыш‑ше его, он меня даф‑фно ш‑шдет.
– И кто же это?
– Я бы тебе с‑сказал, но мертф‑фым с‑снания не нуш‑шны. Ты мне порядком надоел, с‑сыс‑скарь, с‑сейтш‑шас я даш‑ше с‑с тобой играть не буду. Ты отпраф‑фиш‑шься фс‑след с‑са сф‑фоими тоф‑фарисш‑шами, ф‑ф мир иной.
Я даже не увидел, как Тень метнулась во второй раз, зато почувствовал, как немеет рука, из которой был выбит меч. Третий бросок, удар в грудь, и я отлетаю, как пушинка.
– С‑слабак! – со зловещей ухмылкой прошипела Тень. – Ш‑шалкий тщ‑щеловетш‑шиш‑шка! Я задуш‑шу тебя голыми руками.
Отбросив кинжал, Тень нарочито показно начала шаг за шагом приближаться ко мне. Из оружия у меня оставался только засапожный нож. Где же у нее уязвимое место? Может быть, шея? Нож по рукоятку вонзился туда, где у нормального человека – гортань.
– Глупетс‑с! С‑сталью меня не убить! – вытащив нож, злорадно прошипела Тень, хотя после такого удара у нее должны были быть разорваны голосовые связки.
Но раз ее не берет сталь, то, может быть, возьмет дерево? Я, вспомнив, какТаниус намедни пробил «железную защиту» колдуна обычным табуретом, подхватил увесистую корягу и вдарил наотмашь бездушной твари по шее. Палка переломилась, а Тень всего лишь поправила смятый воротничок.
– Тош‑ше неф‑ферно! Даю еш‑ше одну попытку.
С этими словами обломком моей же коряги я сам получил по шее, сделал кульбит в воздухе и плюхнулся на собственный рюкзак, что‑то острое порвало мне куртку и, сдирая кожу, проехалось по ребрам. Затуманенными глазами, в которых мерцали разноцветные круги, я обнаружил, что едва не напоролся на окованное острие рога неизвестной горной животины, из которого покойный Миррон выпил свой последний глоток перегона. Может, эту нечисть кость возьмет?
Собрав последние силы и сосредоточившись, я нанес сокрушительный удар по лбу зловещего создания. К сожалению, надежда оказалась тщетной – рог разлетелся на кусочки, а Тень лишь покачнулась и прошипела:
– Игра оконтш‑шена.
Костлявые гибкие руки подняли меня за воротник, встряхнули, перетряхнули, и я почувствовал себя тряпичной игрушкой в лапах молодого тигренка. Тень приблизила свое «лицо» к моему, взглянула в лучших традициях Игрока и внезапно рявкнула и щелкнула зубами. Меня прошиб холодный пот, внутри все опустилось, я громко икнул со страху. Тень, учуяв запах перегара, резко отдернула голову, поморщилась и прошипела:
– Ф‑фу, алкоголик нес‑счас‑стный! Я буду с‑смотреть тебе в глас‑са, когда ты будеш‑шь умирать. Когда ты ис‑спус‑стиш‑шь пос‑следний фс‑сдох, я с‑саберу тф‑фою душ‑шу и обреку ее на ф‑фетш‑шные с‑страдания ф‑фо Тьме. Да будет так!
Длинные пальцы Тени скользнули на мое горло. То есть не на горло, а на горлышко от медного горшка, которое до сих пор болталось на моей шее. Я с ужасом ощутил, как податливая медь начинает гнуться и ломаться в тисках стального захвата.
А! А‑а‑а… Спасите, я же сейчас умру! Спасите, помогите!!!
Не ори попусту, никто тебе уже не поможет – все погибли. Так что помогай сам себе, глупый сыскарь, работай головой, пока тебе ее не оторвали. Кажется, Тень не любит алкоголь. Влить бы в нее оставшуюся половинку «Голубого огонька». Но до рюкзака уже не достать. А это что у тебя зажато в руке? Навершие разбитого рога, еще не просохшее от перегона. Это мой последний шанс. Получай, тварь!
Бледная Тень настолько увлеклась моим удушением, что даже не заметила движения моей руки. Обломок рога с чмоканьем воткнулся Тени прямо в глаз, утонув в нем почти наполовину. Хватка не ослабла – Тень еще не поняла, что с ней случилось, второй глаз презрительно смотрел на меня.
Но вот руки, вдавливавшие искореженную медь в мое горло, дрогнули. Затем смертоносное создание вздрогнуло уже всем телом. Оно еще держало руки на моей шее, не догадываясь о том, что капля за каплей перегон растворяется в ее крови. А когда Тень с большим запозданием сообразила, что  является причиной столь странного состояния, было уже поздно: жестокая ломка скрутила члены бледного человечка, не позволяя ему выдернуть гибельный рог. С хриплым то ли шипением, то ли кваканьем Тень корчилась и извивалась на камнях, постепенно сползая к обрыву над рекой. Изогнувшись в очередной раз, она свалилась с кручи, снизу раздался глухой удар тела о камни на берегу реки.
Наступила тишина. Даже ветер утих. Я сидел и тупо смотрел в темноту, окутавшую мир. Я сделал это. Я сразил зло. Но никогда еще смерть не подходила так близко, не дышала мне прямо в лицо. Я победил, но я остался один: безликая дама в сером саване забрала за грань всех моих друзей.
Впрочем, не всех. В стороне раздался слабый хрип – Миррон был еще жив. Его надо было спасать, но, увы, я – не лекарь, разве что сумею кровь остановить да повязку на рану наложить. Первым делом надо вытащить эти спицы из груди сержанта.
– Не трогай, не поможет… – слабее шелеста опавшего листа прошептал Миррон. – Яд уже в крови, я ничего не чувствую. Я думал, умирать больно. Нет же, просто сознание затуманивается… Жаль, кольчужную броню утопил, она бы меня сейчас выручила… Без меня вам в горах не скрыться. Уходите на запад, в пустыню, найдите наш рейдерский путь, что пролегает через мертвую голову, мертвый город, врата мертвых и… дар смерти. Пройдя этот путь, вы выйдете в тыл врага и нанесете ему точный и смертельный удар. Вспомни золотые слова нашего старого легата: «Диверсанты – кость имперской армии, и пока жив хотя бы один из них – Империя будет стоять». Теперь ты – последний из «Летучих Мышей». Теперь только ты сможешь спасти Империю. А я ухожу, пришел конец старому служаке… Мои мальчики… Они стоят на восходе, в лучах алого солнца… Они простили меня, они протягивают мне руки… Они зовут меня… Прощай…
Прощай. Я закрыл навсегда остановившиеся глаза, машинально посмотрел на свои ободранные о каменную крошку руки, и внезапная мысль‑догадка взрезала мой оцепеневший разум. Неразъемные Браслеты по‑прежнему на моих руках. Мои друзья живы!
Пошатываясь, как тростинка на ветру, я побрел вниз по тропе. За вторым или третьим поворотом мне открылась панорама минувшего боя. Проход между двумя огромными валунами был завален трупами коней и людей, а по эту сторону камней лежали Таниус и Штырь, оба без видимых повреждений, забрызганные кровью с головы до пят и при этом мирно посапывали, словно были не на поле боя, а в какой‑нибудь таверне. Ребята, видно, до того умаялись мечами махать, что заснули прямо в процессе сражения. Причем не они одни – из‑за валуна доносился раскатистый храп.
«Команда, подъем!» – с этими словами я пнул капитана Фрая в бронированный бок, рискуя получить травму ноги. Хоть бы пошевелился, увалень. Ну уж этой‑то малокалиберной сопелке я сейчас точно ребра пересчитаю!
Я примерился, отвел ногу и от души врезал ребром башмака туда, где, по моему предположению, у Штыря должен был быть бок. Однако моя нога не нашла намеченной цели, рванулась в небеса и предательски повалила меня на травку – маленький хитрец услышал, каким способом я пытался поднять Таниуса, и был готов к такой же «побудке». Поэтому в последний момент Штырь просто перевалился на другой бок, издевательски смотря на меня прищуренными сонными глазками.
«Пока вы тут дрыхли, Миррон погиб!» – хотел крикнуть я, но голос внезапно задрожал.
– Это все он! – прогудел из‑под забрала проснувшийся Таниус, – В самый разгар боя нашему rope‑алхимику вздумалось метнуть во врагов свою газовую гранату! Не спорю, вещь оказалась на редкость убойной – с той стороны камня всех как косой скосило. Но этот раздолбай‑гранатометчик не сообразил, что ветер дует в нашу сторону, так что сонной дури и на нас хватило.
– Что было – то прошло, а что прошло – то забыто, – сделав умное лицо, заявил Штырь. – А сейчас надо повязать солдат, пока они еще спят, и с рассветом уходить от Кручи. Долго здесь задерживаться нельзя – хотя бы один боец должен был остаться сторожить коней когорты, и этот счастливчик теперь наверняка чешет без оглядки в сторону Травинка‑лиса. Если он предупредит контрразведчиков, и Бледная Тень заявится сюда сейчас…
– Тень уже сдохла, но нам от этого стало не намного легче, – ответил я, поднимая слезящиеся от газовых испарений глаза в сторону вершины. – Чарнок будет землю носом рыть и камни грызть, но нас достанет, ведь он узнает, в какой стороне нас искать. Все дороги в Травинате перекрыты уже сейчас, а теперь, после смерти Миррона, скрыться в пригорных лесах мы уже не сможем: не пройдет и дня, как агенты Контрразведки возьмут наш след. Фактически нам остается только одно: уходить ущельем Стремглавы в горы и дальше – в пустыню Хиггии.
– Тебе виднее, – ответил Таниус, связывая очередного бесчувственного стражника. – Я в этих местах не был, Сток – тоже…
– И мне не довелось. Но во время войны диверсионный отряд, в котором служил Миррон, тогда еще рядовой солдат, сделал невозможное: пройдя через пустыню и горы, они вышли в глубокий тыл армии Коалиции, где навели такого шороху, что данийцы были вынуждены немедленно прекратить военные действия и заключить перемирие. Именно за этот поход Миррон был награжден высшей наградой Империи – Золотым Лотосом.
– Уж если они прошли этот путь на своих двоих, то верхом нам это большого труда не составит, – откликнулся Штырь, наскоро потрошивший карманы солдат. Конечно, кроме оторванных пуговиц и тряпиц для чистки сапог, он там ничего не нашел, но свое неуемное любопытство удовлетворил.
– Как знать… В горах нет надежнее фаценского барана, в пустыне – хиггийского верблюда, но никакой зверь не сравнится с человеком по части воли. А лошадь – существо избалованное, может ногу сломать, животом зачахнуть и вообще околеть без какой‑либо ведомой причины.
Я не стал оглашать одну странную деталь знаменитого диверсионного рейда – никто из его участников не помнил совершенно ничего из происшедшего с ними. Миррон всячески избегал разговоров на эту тему и лишь однажды, во время разговора по душам, признался, что всех уцелевших «спасителей Империи» сразу же после вручения наград загнали в темный подвал близлежащей сельской церквушки. Там служители Храма посредством настойчивого убеждения начисто «промыли» рейдерские мозги, причем до такой степени, что некоторые воины потом не могли вспомнить даже своего имени.
Самого Миррона от помутнения рассудка спасло только то, что по возвращении он от переизбытка чувств опорожнил бутыль с перегоном, и в злополучный подвал его тащили на руках. Что там с ним сотворили, он не помнил, но все его воспоминания о минувшем рейде смешались и перепутались настолько, что любая попытка реконструировать происходившие события вызывала лишь головную боль. Осталось лишь чувство того, что имперские диверсанты нашли в пустыне что‑то чрезвычайно необыкновенное и важное и это «что‑то» способно было совершенно изменить мир. Но что именно это было, Миррон так и не вспомнил, хотя с той поры минуло четверть века. К тому же он совершенно позабыл путь своего отряда – в его памяти уцелели лишь обрывочные «мертвые» моменты.
Стало быть, дорогу нам придется искать самим – поутру; затемно же отправляться в путь по лесным тропам было опасно из‑за большой вероятности заблудиться в незнакомых местах без проводника. А проводника у нас больше не было…
Миррон был похоронен на вершине Лысой Кручи, под насыпью, – всю ночь мы таскали камни на его могилу. Также мы хотели привлечь к этому делу и пленных, но снотворное зелье Штыря оказалось на редкость крепким – ни один солдат когорты не проснулся самостоятельно. Одного мы попытались растормошить для допроса, но он лишь тупо смотрел на нас и снова впадал в забытье.
Каждый раз, глядя на восход солнца, чувствуешь восторженность в душе. Где бы ты ни был, кем бы ты ни был, кем бы ты себя ни считал – солнце встает для всех людей на свете, но его сияние даровано лично тебе. Это – твое ощущение причастности к рождению нового дня. Этот прекрасный рассвет – для тебя, это розовое сияние – для тебя, этот рассекающий тьму сияющий поток направлен прямо в твое сердце.
Она, идущая по первому лучу Света… Ее ты узнаешь сразу, и тогда твоя жизнь изменится раз и навсегда. Не нужно храмовых зеркал, чтобы увидеть Ее. Построй Храм в своем сердце, открой в нем настежь все двери и окна, чтобы свет не встретил преград. И когда Она войдет в твою обитель, ты станешь самым счастливым человеком мира. Поймай этот луч в глаза – зеркало твоей души. Когда ты закроешь глаза, Ее образ останется. Запомни его и храни его в своей памяти. Это – твой маяк в жизни. Это – частичка Света, она навсегда останется с тобой.
С первым лучом солнца мы двинулись по едва заметным лесным тропам в сторону ущелья Стремглавы, не отходя далеко от речного русла. Эти дикие безлюдные места сохранили свою первозданную прелесть – каскады шумящих порогов, могучий сосновый лес, нетронутый рукой человека, многочисленные зверюшки, чьи любопытные глаза смотрели на нас из подлеска. Как хотелось задержаться здесь на денек, приобщиться к этой красоте, искупаться в кристально чистой ледяной воде, поваляться на пригревающем солнышке, выловить пару жирных форелей, гуляющих по дну…
Но нам было не до того – я нутром чуял погоню. Мы гнали лошадей весь день, практически не останавливаясь и лишь в короткие ночные часы давая отдых измученным животным. Мои опасения насчет лошадей подтвердились самым худшим образом: изнеженные данийские скакуны оказались непригодны для перехода по каменистым тропам ущелья – одна из лошадей ни– с того ни с сего пала в первый же день пути. После второго дня, когда ущелье резко пошло вверх, а тропа стала каменистой, захромали еще две, и их пришлось бросить.
А преследователи были все ближе – по вечерам на горизонте поднимались в небо дымные столбы их костров. Расстояние между нами сокращалось каждый день и теперь составляло полдня пути.
Но вот ущелье закончилось. Река с узким гремящим каньоном осталась позади, а перед нами открылось еще одно ущелье. Тысячу лет назад Стремглава была большой рекой и несла свои бурные воды с Хиггийского плато. Но после того как Хиггия превратилась в пустыню, Стремглава уменьшилась чуть ли не втрое, оставив в память о своем былом величии крутые обрывистые берега в своем нижнем течении и пересохшее русло в верховьях, заполненное песком.
Как раз оно и простиралось сейчас перед нами. В этой пустоши, защищенной горами от горячих пустынных ветров, ухитрялись произрастать какие‑то чахлые деревца и жесткая бурая травка, которую даже кони отказывались есть. Но горячее дыхание знойной пустыни ощущалось уже и здесь.
Мы разбили лагерь между песчаными холмами, под большим скальным выступом, закрывавшим нас от постоянных порывов ветра со стороны пустыни. Таниус, раскопавший ямку для костра, присвистнул от удивления и позвал нас. Под слоем песка обнаружилось старое кострище, в котором, помимо головешек, отыскалась очень знакомая мне вещь – сломанный метательный кинжал со стилизованной летучей мышью на лезвии. Оказалось, мы остановились на ночевку точно в том месте, где много лет назад стояли лагерем имперские диверсанты. По крайней мере мы идем верной дорогой, хотя другой здесь, похоже, и вовсе нет.
– В этом ущелье был кто‑то еще, – заявил Штырь, вернувшись после сбора дров. – Совсем свежие порубки, дня три или четыре назад.
– Может, кого‑то из прорвавшихся фаценцев занесло в эту глушь? – предположил я, хотя подумал совсем о другом.
Ущелье могло быть под наблюдением агентов Контрразведки. Впереди, высоко над нами, чернели окна, прорубленные прямо в скале, – там были жилища древних людей и возможные наблюдательные пункты врага. По преданиям, в доисторические времена в скалах Хиггийских гор были вырублены целые города, а впоследствии через это ущелье проходил путь из Хиггии в Южные Земли. Даже теперь, спустя века, грубо обтесанные дорожные плиты кое‑где проглядывают из‑под песчаных холмов.
Но нас больше тревожил не какой‑то неизвестный враг впереди, а тот, который шел вослед за нами. Завтра мы войдем в пустыню – только там было возможно сбить погоню со следа, хотя при этом мы сами рисковали потеряться в безбрежном песчаном океане.
Горная ночь наступила внезапно, словно небо задвинули черным занавесом. С наступлением темноты пустыня ожила: зашуршали жуки‑навозники, затрещали кузнечики, забегали скорпионы и фаланги, какие‑то упитанные зверьки, похожие на мышь и зайца одновременно. Проснулась и живность покрупнее: раскатисто ухнул пустынный сычик, вылетевший из своего скального гнезда поохотиться, вдалеке обиженно затявкал шакал. Под покровом ночи кто‑то кого‑то изловил и теперь поедал с утробным урчанием и рычанием.
Из крупных хищников в этих местах водились лишь осторожные пустынные рыси и барсы, но последние – высоко в горах. Гораздо больше стоило опасаться происков со стороны двуногих хищников, поэтому ночь мы распределили на три дежурные смены. Мне досталась последняя – «петушиная», но это было все же лучше, чем средняя – «собачья».
Сутки, проведенные в седле, давали о себе знать: та важная часть моего тела, которую весь день «массировало» жесткое армейское седло, онемела до состояния деревянной чурки, а ноги, искривившиеся колесом «под коня», просто отказывались меня держать. Ну что поделать – я все‑таки городской житель, уважающий удобные стулья и мягкие подушки, и к тяготам и лишениям походной жизни я не привыкну еще долго, если такое вообще возможно. Наскоро похлебав горлодерный супчик «от Штыря», сваренный из филейных частей подстреленного им же варана, я отполз под тент и моментально отключился.
Сны редко посещают меня. Может быть, потому, что человек я достаточно прагматичный, а может быть, потому, что я не пытаюсь понять их скрытый смысл. Как правило, мои сны являются отражением уже произошедших событий. Вот и сейчас я обнаружил себя в компании Таниуса и Штыря блуждающим по коридорам замка Лусар. Я знаю, что ничего нужного для следствия здесь мы не найдем, но все же мы что‑то упорно ищем. Вот и кафедральный чертог, только он почему‑то очень большой, больше даже, чем зал Верховного Прихода.
Таниус и Штырь отстали, теперь я в одиночестве иду между рядами колонн к блестящему алтарю‑«сундуку». Но одиночество мнимо. Я чувствую, вижу боковым зрением, что чуть позади меня по левой галерее шаг в шаг, нога в ногу, двигается человек в черном. Если это Игрок, то почему я его совсем не боюсь? По правую руку от меня, мелькая светлым пятном в полумраке колонн, идет некто в бело‑серебристом развевающемся платье, явно женского пола. Может быть, это Лусани? Я не могу повернуть голову, чтобы рассмотреть их. Даже не так – я не могу отвести взгляд от алтаря, который с каждым моим шагом блистает все ярче, словно золото начинает светиться изнутри. Это разгорается пламя жизни, оно влечет меня, оно зовет меня. За высокими стрельчатыми окнами розовым заревом разгорается заря, стены храма мелко содрогаются. Сейчас свершится чудо, алтарь раскроется, словно огромная золотая ракушка, и в потоке ослепительного света миру явится Мессия. Я буду первым человеком, кого она увидит. Даже неловко как‑то – посланницу Небес, воплощенную красоту и чистоту, встречает какой‑то грязный оборванец в шутовских клетчатых штанах.
Солнце встает. Я спешу дойти до алтаря, но успеваю пройти лишь несколько шагов – слепящий луч ударил мне в глаза, я вновь увидел Ее. Она пришла ко мне, Она позвала меня по имени. Только не закрывать глаза – пусть они ослепнут, но я должен запомнить Ее образ!
– Валиен. Валиен, проснись.
– Таниус?.. Убери факел!
– Бедненький, как же ты вымотался, даже заснул с открытыми глазами. Я тебя будил минут пять.
– А зачем?
– Твоя очередь в ночных сторожах. Не забудь костер поддерживать, да и сам в полудреме в него не свались.
Таниус, как есть в доспехах, неуклюже заполз под тент, и уже вскоре оттуда раздавался богатырский храп, распугивавший мелких хищников, чьи глаза изредка поблескивали в темноте в отсвете костра. Да за кого меня тут держат – обращаются, как с дитем неразумным! Я, между прочим, ветеран войны, получивший ранение в бою. Более того, я не просто бывалый солдат, я – диверсант, ночной рейдер, черная летучая мышь. Сейчас вы все увидите, на что я способен…
Лагерь мы разбили наспех – единственным защитным средством была веревка, которой окольцевали палатки. Представим, что где‑то рядом, под покровом тьмы таится враг. Он нас видит, мы его – нет. Как предупредить нападение?
Первым делом на наиболее вероятных путях подхода противника ставим сигнальные нити‑растяжки, причем на таком расстоянии, чтобы их не было видно в свете костра, но при этом было понятно, в каком месте прозвучит сигнал тревоги. Впрочем, на растяжки я особо не надеялся – этот нехитрый прием эффективен только там, где есть тропы, а в этой пустоши их нет ни одной.
Итак, удачно миновав мою примитивную сигнализацию, вражеский лазутчик подходит к костру на расстояние броска метательного ножа. И кого он там видит? Конечно же, меня – нерадивого сторожа, беспечно прикорнувшего у огонька. В потемках метнуть нож в спящего охранника сподобится только новичок – слишком высока вероятность, что жертва будет всего лишь ранена и поднимет своим истошным воплем не только весь лагерь, но даже и птиц, спящих в гнездах на скалах. Нет, опытный рейдер бесшумно подкрадется сзади и даже не будет пачкать оружие кровью – просто и без затей свернет соне шею.
Но мы тоже не вчера родились, знаем все диверсионные хитрости и заморочки. Вместо меня у костра будет маячить… скажем, Таниусов рюкзак, увенчанный его же шлемом и накрытый плащом. А я набью карманы семечками, заползу на холмик, сольюсь с темнотой и буду наблюдать оттуда, держа под рукой пару арбалетов.
Откуда‑то донесся приглушенный лошадиный топот, потом снова, но уже тише. Все‑таки к нам пожаловали гости. Ну что ж, милости просим, господа лазутчики, – наши стрелы давно ждут вашей кровушки. Хотя подкованные кони на
камнях издают совсем другой звук, более резкий и звонкий Скорее всего это шакалы вспугнули спящих газелей. Наверное, я слишком накрутил себя. Но как говорит диверсантская поговорка: «Лучше перебдеть, чем недобдеть».
Время шло. Лежка под кустиком оказалась не очень удобной – мелкие камушки впивались в бок, а колючие побеги безымянного растения больно царапали лицо и руки. Костер догорал, небо на востоке начало синеть. Вот уже и семечки кончились… Никто к нам не придет, зря я бегал тут в потемках.
Кажется, я отключился на минутку, но проснулся от первого же шороха. Осторожно поднял голову и оторопел – прямо перед моим носом, на расстоянии вытянутой руки, сердито зашипела небольшая угольно‑черная змея, свернувшаяся клубком между корнями. Если мне память не изменяет, это – пустынная гадюка. Ее укус смертелен даже для верблюда. Только этого мне не хватало.
И пока я так лежал, медленно покрываясь холодным потом, и думал, что же предпринять, сзади послышались крадущиеся шаги. Двое. Они прошли по гребню холма и едва не споткнулись об меня. Просто чудо, что задергавшаяся гадюка не вцепилась мне прямо в лицо, зато зашипела она так громко, что темные фигуры поспешно отскочили, при этом один из них наступил своим окованным сапожищем мне на ладонь, даже не заметив этого. Уй‑й‑й, больно‑то как! Ну, сейчас ты заплатишь за эту дерзость…
А лазутчики действовали слаженно, умно и расчетливо – один из них бесшумно зарядил два маленьких самострела и встал на пригорке в пяти шагах ниже меня – с его позиции простреливалась вся ложбина. Другой, держа нож в зубах, начал спускаться вниз, к тлеющему костру.
Итак, господин диверсант, настала пора показать, чего же вы стоите на самом деле. Арбалеты я зарядить не успею, остаются нож и меч, причем и то, и другое необходимо применить «на расстоянии», чтобы ни один из врагов не успел обернуться. Метанию ножа в упор я более‑менее обучен – одного из лазутчиков можно смело вычеркнуть из списка противников. А вот с метанием меча у меня большие проблемы. Не хотелось бы уповать на случай, но придется.
Я вытащил из сапога нож и зажал зубами, затем потихоньку начал вытягивать меч. Просчитывая ходы в предстоящей схватке, я совершенно забыл о гадюке, а она тут же напомнила о себе, когда мой клинок мелькнул перед ее подслеповатыми глазами. К этому времени было уже достаточно светло, чтобы я разглядел блеснувшие на лезвии капельки яда. Какая злобная тварь, даже сталь кусает. Тебя бы на этих лиходеев натравить, А что, попытаться стоит…
Я осторожно подцепил гадюку клинком и запустил ее в того лазутчика с самострелами, что стоял ближе ко мне. Змея, видимо, не ожидала от меня такой наглости, но уже в полете она развернулась, как упругая пружина, чей острый конец жалит насмерть.
Лазутчик слабо вскрикнул, выронил самострелы и сорвал смертоносную черную ленту со своей шеи, но было уже поздно – через несколько секунд он издал предсмертный хрип и осел, уткнувшись лицом в песок.
А я уже отводил руку с зажатым ножом. Второй убийца, которому оставалось дойти до костра лишь пару шагов, отреагировал молниеносно – один его кинжал полетел в меня, другой воткнулся в «спину» моей обманки. Он промахнулся, я попал ему прямо в грудь, но без видимых результатов – видимо, он имел кольчугу под одеждой. Мой охотничий нож упал рядом с костром, и враг рванулся к нему. Придется кидать меч, пока меня не прибили моим же собственным оружием.
Как я и опасался, меч полетел не острием вперед, а вращаясь, зато – точно в цель. Когда лазутчик распрямился Для броска, крутящийся меч ударил ему по голове, отчего враг свалился прямо в костер и полежал там некоторое время. Потом в ущелье раздался отчаянный вопль горящего заживо – объятая огнем фигура заметалась по песку, пытаясь сбить пламя.
Эти ужасные крики, наверное, распугали всю живность в окрестностях. Из одной палатки, уже с мечом наголо, вылетел Таниус, готовый рубить и колоть все, что подвернется под Руку. Из другой нехотя выполз, протирая заспанные глазки, Штырь.
– Этот неудачник все‑таки заснул и свалился в костер! – воскликнул Таниус и бросился тушить «меня», объятого пламенем.
– Райен, спишь, что ли? – спросил Штырь, увидев «меня», сидящего у костра. – О горе нам, нашему сыскарю кто‑то нож в спину воткнул! Райен, ты жив? Ой, у него голова отвалилась, как же он без головы‑то…
– У меня запасная есть, – мрачно пошутил я, волоча жертву змеиного укуса к костру для опознания. – Пока вы тут дрыхли, я в одиночку отражал нападение превосходящих сил врага.
– Да ты у нас настоящий герой, – усмехнулся Таниус, прекративший тушить уже бездыханного «обгорельца». – Этого душегуба ты заживо поджарил.
– Да‑а, воистину герой, цельный отряд практически голыми руками завалил! – съёрничал Штырь, осматривая труп второго лазутчика. – А этот аж посинел, пена у рта, глаза навыкате – налицо все признаки отравления. Случаем, не ты его укусил?
– Все может быть… – уклончиво ответил я, внимательно осматривая труп.
Эти парни были агентами Контрразведки – на рукаве у одного тускло поблескивала эмблема зловещей организации – две сплетенные руны «К», изображавшие паука на паутине, точно такой же знак был вытатуирован на запястье второго. Но не это взволновало меня. Одежда убитых была запылена и местами заляпана грязью. В пустыне грязи нет, но ее достаточно в ущелье…
– Быстро сворачиваемся! – крикнул я. – Штырь, слазай на скалу.
Малек побежал к ближайшему скальному выступу, с которого просматривалось нижнее ущелье, второпях запнулся, покатился кубарем и возмущенно заорал:
– Какой криворукий урод растянул здесь веревку? И это называется сигнальной нитью?! Да я чуть шею себе не сломал!
Я скромно промолчал – ну не было у меня под рукой ничего, кроме веревки. А Штырь проворно, словно обезьянка на пальму, вскарабкался на останец, сразу же спрыгнул вниз Я стрелой рванулся в нашу сторону.
– Они входят на перевал! – крикнул он, взлетая на Белоснежку.
Враг продвигался всю ночь и сократил расстояние между нами от полудня до получаса, а то и меньше. Побросав все, что не успели свернуть, мы погнали коней в сторону пустыни. Мой резвый данийсккй жеребец сразу вырвался вперед, свернул в ложбину между песчаными холмами и споткнулся о мою же веревочную растяжку, выдернув ее вместе с опорами. Хорошо, что я ночью поторопился, колья неглубоко вбил, а то бы мы оба тут и завершили свое путешествие.
От перевала донеслись крики и визг – нас заметили. Теперь начинается гонка на выживание. У нас свежие лошади, но у противника наверняка есть конная смена.
Пустыня приближалась – теплый сухой ветер овевал лицо и свистел в ушах. Но враг не отставал – пять или шесть самых умелых всадников вырвались вперед и держались за нами. Мой конь, похоже, все‑таки повредил ногу о веревку, поскольку он начал прихрамывать с каждой минутой все сильнее и сильнее. Теперь он уже не успевал за Вороным и Белоснежкой, Таниус и Штырь были вынуждены придерживать коней, и потому расстояние между нами и преследователями начало сокращаться. Все‑таки сражения не избежать…
Там, где кончалось ущелье и начинались песчаные барханы, из песка торчали руины какой‑то древней крепости. Если уж и придется принимать неравный бой, то только в ее стенах.
Давай, коняга, жми из последних сил! Я слегка кольнул конский круп кинжалом, отчего несчастное, замученное животное отчаянно заржало и резко рванулось вперед. До арки крепостных ворот было уже подать рукой, но в этот момент конь споткнулся, жалобно заржал и грузно завалился на бок, придавив меня.
Конь не подавал признаков жизни, нога застряла намертво, а враги были уже рядом – настолько близко, что я мог Разглядеть их красноносые бородатые лица под рогатыми касками. Двое лесняков раскручивали франциски, двое – держали на изготовку топоры. Последний, самый крупный и злобный, по всей видимости, их командир, чей шлем был украшен таким количеством рогов, что смахивал на корону, тянул из‑за спины двуручную секиру.
Конечно, Таниус и Штырь не бросили меня. В унисон ударили арбалеты, и оба топорометателя вылетели из седел, Но лесные наемники оказались храбрыми бойцами – они, прикрываясь щитами, поскакали прямо на моих хранителей и сшиблись с ними с лязгом и треском. Удар, сталь звенит о сталь, и на песке остаются лежать окровавленные рыжебородые трупы. Двое. Третий, «лесной король», до того державшийся позади, обогнул стычку сбоку и теперь во весь опор несся прямо на меня.
Положение у меня было совершенно безнадежное – Таниус и Штырь еще только разворачивали своих коней и явно не успевали мне на помощь. Мой метательный нож остался в голенище башмака придавленной ноги, а моим коротким строевым мечом секиру не отбить. Вот и закончились твои странствия, горе‑расследователь Райен.
Очевидно, лесняк не умел бить на скаку – за пару шагов до меня он соскочил на землю, криво усмехнулся, крякнул и взметнул свое сокрушительное оружие над головой.
Время замерло. Я явственно почувствовал Грань – незримую черту между жизнью и смертью. Сейчас она пролегала по острому лезвию секиры, на расстоянии трех локтей от моей души, и звенела тонко, почти неслышимо, словно перетянутая стальная струна, готовая порваться в любой момент. Почему он медлит, почему не бьется мое сердце? Может быть, я уже умер?
Откуда‑то доносится легкий свист. Медленно‑медленно, как во сне, в грудь лесняка, пробивая кольчугу двойного плетения, впивается стрела с белым опереньем. Я смотрю в его изумленные глаза и чувствую, что ощущает человек, перешедший Грань. Незримая струна, связывающая тело и душу, оборвалась… навсегда.
Значит, мое время еще не пришло. Позади меня, в полуразрушенной арке, стояли, купаясь в лучах восходящего солнца и сверкая зеркальными доспехами, девять всадников в белых плащах и на белоснежных конях, точных копиях Белоснежки Штыря.
Рыцари Единого Храма. Хранители веры. Борцы за справедливость. Охотники за моей головой.
Пока Таниус и Штырь вытаскивали меня из‑под павшей лошади, белые плащи совещались, кивая на строй наемников, разворачивавшийся на ходу в боевой порядок. К нам подъехал один из храмовников, с белым командирским султаном на шлеме, точная копия которого венчала голову его коня. По длинному, развевающемуся пучку волос на затылке было понятно, что это женщина – видимо, та самая особа, что своей уязвленной гордостью спровоцировала битву под Травинкалисом. В результате от ее армии осталась лишь горстка людей, но этой гордячке все неймется – она снова рвется в бой, а белый конь под ней так и приплясывает.
– Вас преследуют слуги Тьмы, – произнесла всадница низким, но редкостно глубоким и звонким голосом, откидывая забрало. – Я, Региста Каштановая Прядь, командор ордена Храма, предлагаю вам защиту и покровительство.
Какая встреча! А я ведь тебя узнал – та самая загадочная особа из приемной короля Владимекса. Тот же рост, тот же хвост… Интересно, что ты там делала? Однако командор Храма – женщина?! И это при том, что в свои ряды Храм принимает только мужчин! Видать, точно конец света на носу. Ну да ладно, хочешь сражаться на нашей стороне – милости просим. А если вы из этой схватки живыми не выйдете – всё мне меньше проблем…
– Мы рады принять вашу помощь! – льстиво ответил я и подобострастно поклонился.
Когда я поднял голову, командорши уже и след простыл, лишь длинный, развевающийся по ветру хвост волос выделял ее среди остальных храмовников, – белая девятка, подняв длинные, сверкающие на солнце клинки, мчалась навстречу стремительно приближавшейся черной вражеской лаве.
Девять против двух сотен. Фанатики‑самоубийцы, что тут еще скажешь. А мы засядем в крепости – там хоть немного продержимся.
Взобравшись на стену, я стал наблюдать за ходом сражения. А проходило оно очень странно и интересно – пока мы лезли на стену, храмовники прорвали строй противника точно посередине, потерь не понесли, зато наемники потеряли человек двадцать. Крылья лавы сомкнулись, разворачивая строй в обратную сторону. На этот раз вражеский эскадрон даже не успел набрать ход – маленький белый отряд вновь атаковал его по центру.
Но как они сражались! За движением их мечей совершенно невозможно было уследить – это был просто какой‑то стальной вихрь, косящий врагов направо и налево, вдоль и поперек. Пройдя сквозь вражеский строй, как раскаленный нож сквозь масло, они развернулись и вновь проделали тот же самый смертоносный маневр, после чего численность вражеского отряда сократилась наполовину.
Армия противника оказалась разбитой на два отряда и сменила тактику – при следующей атаке рыцарей Храма основные силы расступились перед ними, а небольшая группа, человек пятнадцать – двадцать, начала заходить в тыл воинам Света. Но отступавшие оказались спиной к храмовникам, чем те не замедлили воспользоваться, обстреляв врага из луков на полном скаку и нанеся ему этим большой урон.
Битва в пустыне стихала – около полусотни уцелевших наемников, ожесточенно пришпоривая коней, спасались бегством вниз по ущелью, а храмовники, окончательно раздробив силы врага, отстреливали их одного за другим. Тем временем «обходной» отряд, завершая свой маневр, вышел к руинам. Сообразив, что битва проиграна, а путь к отступлению отрезан, наемники пришли к той же идее, что и мы часом раньше, – занять оборону в крепостных стенах.
Полтора десятка всадников устремились к воротам, защитить которые мы были не в состоянии. Одного подстрелил Штырь, еще одного сшиб камнем Таниус, но остальные ворвались во двор и сразу же полезли на стены. Я, не раздумывая, разрядил свой арбалет в озверевшего коренастого бородача, ошибочно посчитавшего, что он тут всех голыми руками порвет. Времени на перезарядку не было – на меня навалились сразу двое солдат из данийской конницы и оттеснили в полуразрушенную башню.
В тесноте стен короткий клинок имеет преимущество перед кавалерийскими палашами, да и вообще всадники плохо сражаются в пешем порядке. Одного я ранил в руку, другому заехал эфесом в ухо, но продолжал отступать и оказался на самом краю.
Тут обнаружилось, что растрескавшиеся и выветрившиеся крепостные стены держались, что называется, «на соплях» и начали разваливаться прямо у нас под ногами. Огромный кусок кладки, не выдержав моего веса, качнулся и оторвался от стены, сползая по контрфорсу. Лишившееся опоры перекрытие обвалилось в колодец башни, увлекая за собой орущих солдат врага. Впрочем, орали они недолго.
Я же, совершенно не желая разделить их участь, спрыгнул вниз с высоты в пять моих ростов, рискуя сломать ноги. И я бы их сломал, если бы внизу оказался хотя бы один камень и если бы я не применил приземление с перекатом – единственно верный способ убрать нагрузку с костей ног при падении с высоты.
Со стен доносились частые удары мечей и обрывистые выкрики боя – мои хранители еще продолжали сражаться. Сейчас я вернусь в крепость через арку и нападу на врага сзади. И это принесет нам успех, потому что внезапный удар в тыл – самый эффективный военный маневр всех времен и народов. По крайней мере так нас учили.
Правда, на моем пути возникло препятствие – из арки выехал одинокий всадник, невзирая на жару и зной, закутанный в черный плащ, и неспешно направился в мою сторону. Против таких самоуверенных героев у диверсанта всегда нож под рукой, а в случае, если супостат закован в панцирь, аки броненосец, и поразить его некуда, кроме как в узкую щель забрала, то можно сблизиться и, увернувшись от вражеского меча, бросить коню песком в глаза. Жестоко, конечно, но уж тогда наезднику будет не до меня – только бы в седле удержаться.
Так, сжимая нож в одной руке и горсть песка – в другой, я вышел навстречу врагу, насвистывая веселый мотивчик.
Когда между нами оставалось два десятка шагов, он резко сорвал капюшон с головы и проскрипел:
– Ты с‑сам приш‑шел нафс‑стретш‑шу сф‑фоей с‑судь‑бе. Тф‑фой путь с‑саконтш‑шен!
Вы уже поняли, кто это был. И я понял. На меня пялилась до боли знакомая унылая серая физиономия с тусклыми водянистыми глазками, впалыми щеками и тонкими бескровными губами. Но леденящего поветрия, так свойственного Игроку, сейчас не чувствовалось – искуситель душ все‑таки покинул эту искалеченную оболочку, оставив ей напоследок задание добраться до меня.
Своим теперешним видом Бледная Тень смахивала на искрученный жарой и ветрами пустынный саксаул – судя по тому, как криво она держалась в седле, у твари был поврежден позвоночник. Из правой глазницы до сих пор торчало навершие турьего рога, придававшее ей схожесть со сказочным зверем однорогом. Видимо, «огненная вода» нанесла серьезный удар по координации Тени – издалека было заметно, как тряслась ее рука, не способная теперь к точному броску кинжала, но все еще крепко сжимавшая длинную кавалерийскую саблю.
Даже в таком разбитом состоянии Тень оставалась смертельно опасным врагом, от которого так просто не сбежать. Тут я вдруг понял, что бежать‑то некуда: позади меня до горизонта расстилались пески, а арка крепостных ворот, бывшая единственным путем к спасению, находилась за спиной у неотвратимого убийцы.
Тем временем Тень пустила в галоп нервничающего и фыркающего коня, видимо, так и не привыкшего к такому страшному наезднику. Ближе, еще ближе… Бросок‑нырок! Сабля Тени достала меня у самой земли, вспоров рукав куртки и слегка зацепив правое предплечье. Ни в чем не повинный конь получил песком в глаза, дико заржал и взлягнул, сбросив своего ненавистного седока, после чего поспешил поскорее удрать, пока снова не оседлали.
Я, придерживая раненую руку, побежал в ворота. Тень заковыляла следом, не отставая. Я уже был в арке, когда мощный удар в спину сбил меня с ног – проклятое создание метнуло свою саблю и с нескольких шагов не промахнулось. Кольчуга‑плетенка выдержала удар, но правое плечо сразу онемело, словно по нему приложили кузнечным молотом, а в рукаве уже расползалась липкая влажность.
Дело приобретало скверный оборот. Конечно, уроки диверсионной школы не забыты, и я умею драться обеими руками, но все же одной левой мне не отбиться. Поднявшись и выплюнув песок, я выхватил свой меч, решив уйти в глухую защиту и продержаться как можно дольше.
Какое там! Первым же ударом Тень вышибла клинок из руки, едва не вывихнув мне кисть. Я бросился поднимать его, но судорожно отшатнулся, когда перед носом с протяжным свистом рассекла воздух сталь.
Крик о помощи потерялся в пересохшем горле. Все происходило так стремительно, что я даже и не думал о страхе, едва успевая увертываться от мелькающего клинка. Несколькими расчетливыми взмахами Тень оттеснила меня в угол, где я замер, затаив дыхание, отчетливо осознавая свое беспомощное положение. Неужели конец? Я даже помолиться перед смертью не успею. Впрочем, я сейчас ни единой молитвы не вспомню…
Почему‑то тварь медлила – Бледная Тень держала оружие наготове и медленно крутила головой, словно внезапно ослепла. Получается, что, глядя на меня в упор, она меня не видит? А почему?
И в этот пронзительный момент за спиной Тени словно из ниоткуда возникла блистательно‑белая фигура, дугой взметнулся длинный каштановый хвост, и в воздухе мелькнула серебряная молния. В крошку разлетелся подвернувшийся под удар камень, жалобно звякнула разрубленная сабля, голова с рогом вместо глаза скатилась на песок, рядом осело обезглавленное тело. Историческое событие произошло на моих глазах – впервые была убита Бледная Тень.
– Презренное бездушное создание, оно получило то, чего заслуживало, – тяжело дыша, сказала Региста, сняв шлем. – Но в нем была одна странность – на сознании Тени сохранился четкий черный отпечаток, словно в нее некогда поспешно вселилась какая‑то могущественная сущность из Тьмы.
А потом столь же поспешно выселилась. Хотелось бы мне знать, зачем ты понадобился этому человечку…
Затихавшая схватка на стене завершилась предсмертным хрипом и глухим звуком упавшего на песок тела. Откуда‑то сверху донесся ликующий голос Штыря:
– Райен, мы их всех перебили!
– Значит, Райен – это ты? – с нехорошим прищуром карих глаз уставилась на меня Региста.
– Нет, что вы! Это какая‑то ошибка… – попытался оправдаться я, но получилось вяло и неубедительно.
– Райен, поднимайся наверх, здесь имеется кое‑что по твоей части! – продолжал «закладывать» меня неугомонный Штырь.
А я не мог не то что подняться на стену, но даже пошевелиться – в мое горло уперлось острие длинного изогнутого клинка Регисты. Командорша даже не пыталась скрыть свою злобу, шипя, как разъяренная кошка:
– Райен. Мельвалиен Райен! Ты постоянно ускользал от нас, но сколь веревочке ни виться – все равно придет конец. Сейчас ты почувствуешь ненависть Серебристой Луны! Теперь я поняла, чей черный отпечаток остался на сознании Бледной Тени! Твой! Ты – апостол Тьмы!
– Я – кто? Леди, сдается мне, вы нынче перегрелись на солнышке, а ваши мозги и вовсе сварились в этой жестяной кастрюле! Да кто вы вообще такая, чтобы бросаться такими тяжкими обвинениями?
– Я – Региста Гористок, и я говорю от имени Света!
– Неправда ваша! Я всех Гористоков знаю в лицо, а вот вашу симпатичную мордашку что‑то не припоминаю…
– Она действительно из Гористоков, младшая сестра Альдана, – донесся из‑за моей спины голос Таниуса. – Региста, сейчас ты можешь совершить самую главную ошибку в своей жизни. Отпусти его. Я тебя прошу, в первый раз между нами. Отпусти.
– Спрячь ножичек, дура хвостатая, с пяти шагов я не промахнусь, прямо промеж гляделок болт засажу, – четко проговаривая, точно штампуя слова, произнес Штырь, взводя арбалет.
– Умолкни, конокрад презренный! К моему огромному сожалению, я предложила этому ничтожеству свою защиту – только это удерживает меня от того, чтобы не прикончить его прямо сейчас. Но теперь, будьте уверены, я и другие воины Света не отойдем от него ни на шаг. И если я удостоверюсь в том, что Райен несет в себе Тьму, то, не колеблясь, преступлю через свою честь.
С явной неохотой Региста вернула меч в ножны, презрительно фыркнула, взмахнула своим длиннющим хвостом и гордо удалилась, покачивая крутыми бедрами, которые даже в латах выглядели ну очень соблазнительно.
– Бой‑баба, не приведи судьба такую в жены! – проворчал Штырь, перевязывая мою руку. – Мастер Фрай, а вы‑то с ней каким местом столкнулись? Передним, что ли?
– Прикуси язычок, охальник. Не твоего ума дело.
– Молодец, капитан, добрую кобылку объездил: ядреная, в самом соку! На мой взгляд, она несколько крупновата, но я б, конечно, тоже не… – Пошлые разглагольствования Штыря прервал звучный подзатыльник.
– Так что вы там нашли наверху, зачем меня звали? – поспешил прервать я зарождающуюся склоку.
– Какой‑то знак с летучей мышью. Вот мы и решили, что тебе как бывалому вояке такие вещи знакомы.
Внутри крепости, прямо напротив арки ворот, высился огромный, зияющий множеством бойниц и пробоин бастион, чьей задачей было держать ворота под обстрелом. Его внутренние лестницы давно обвалились, но на верхнюю площадку можно было попасть по разрушенным галереям на стенах, рискуя свалиться во двор с высоты нескольких этажей. Этой возможностью не преминули воспользоваться несколько наемников, чьи тела теперь распростерлись на камнях внизу. Как Штырь проскочил по разваливающемуся карнизу, по ходу Дела отбиваясь от наседавших лесняков, того он и сам не понял, но назад тем же путем малек пройти не решился, поэтому спускался сверху уже по веревке.
Из‑за раненой руки сам я на бастион залезть не мог, поэтому Штырь и Таниус соорудили нечто вроде блока, чем и Подняли меня наверх. Вид отсюда был достоин кисти живописца. Крепость стояла на границе пустыни – здесь горы расступались, открывая бескрайнее песчаное море, похожее на гигантскую стиральную доску, – золотистые, изборожденные ветрами барханы тысячами извилистых гребней уходили вдаль, стремясь к горизонту. Пески резко контрастировали с ярко‑голубым небом, в котором не было ни единого облачка и ослепительно полыхало палящее солнце. Огненное Око приблизилось к солнечному диску уже очень близко и устроилось под боком своего пламенеющего соседа, скрываясь под его роскошной короной.
В центре башни лежал плоский камень, покрытый многочисленными трещинами, возникшими от влияния дневной жары и ночного холода. На щербатой плите было начерчено весьма отдаленное подобие летучей мыши, заключенной в круг и держащей в лапках стрелу. Это была метка диверсанта – тайный символ, предназначавшийся другому диверсанту. Скорее всего знак оставили разведчики, и предназначался он для указания направления основному отряду. Но самого направления не было – стрела показывала куда‑то в скалы.
Тут не все так просто. Этот знак не должен понять никто, кроме диверсанта. Как же жарит солнце – чувствуешь себя пирогом в раскаленной печке. Похоже, придется лезть вниз ни с чем. Но… стоп. Конечно, круг, солнце, восход – на имперском языке эти понятия обозначаются одним словом. Но горы отклоняются к юго‑востоку, а на востоке – пустыня, которой не видно конца. Кстати, вполне возможно, что это – кратчайший путь, поскольку на картах ущелье Стремглавы постепенно изгибалось к северу, и ближайшие обитаемые земли теперь находились к востоку от нас. Значит, нам нужно идти туда.
Интересно, что Миррон имел в виду под «мертвым городом», – может быть, это такая же разрушенная крепость, что и та, в которой мы сейчас стоим? А если это как раз и есть тот самый город, принимая во внимание дома, вырубленные в скалах? Но тогда где же мертвая голова и мертвые врата? Загадки, кругом одни загадки. Но ведь я‑то как раз единственный специалист по разгадкам, так что спрашивать больше и не с кого.
Передвижение в пустыне возможно лишь ночью, а также в предрассветные и предзакатные часы. Днем невозможно идти из‑за удушающей жары – в это время пески превращаются в раскаленную сковородку. А пока мы отсиживались в тени под крепостной стеной, ожидая захода солнца, неутомимые храмовники изловили одного из уцелевших противников и на аркане приволокли его в крепость для допроса. Странно, что они его сразу не прибили, с них станется без суда и следствия…
С первого взгляда стало ясно, что пленный отнюдь не боец: холеные руки с короткими пальцами‑сосисками, усаженными дорогими перстнями, объемистое брюшко под расписным шелковым камзолом и брыластая расплывшаяся морда с маленькими щурящимися глазками характеризовали его как представителя правящего сословия.
Подождав, пока сановник очухается после катания по пескам, я приступил к дознанию:
– Кто ж ты такой будешь, мордастик?
– Я – Хуба Фуфырь, голова Эштры и хозяин всея Зеленодолья! Я настаиваю…
Ой какие мы настоятельные. Придется тебя «ломать».
– Здесь ты не хозяин. Штырь, сделай одолжение, отрежь этому жирному борову ухо.
– Вы не можете! – возмущенно и испуганно взвыл толстяк. – Я – наперсник герцога Сторса!
– Опять не то. Таниус, а отруби‑ка голове голову – может, он хоть тогда осознает всю неустойчивость своего положения,
– Сей момент, – откликнулся капитан Фрай, с лязгом вытаскивая свое могучее оружие. – Как рубить – наотмашь или с оттяжкой?
– Не‑е‑ет! Пощадите, милостивый господарь! – завизжал Фуфырь, словно резаный поросенок. Тут же он распростерся ниц и принялся старательно слизывать пыль с моих башмаков. – Виноватый, каюсь, не замайте! Не по своей воле, а по принуждению бесовского отродья…
– Слушай меня внимательно, жирдяй. Из‑за твоего подлого предательства Эштра умылась кровью. И сейчас ты мне расскажешь все, что знаешь о заговоре и планах Контрразведки. Если почую хотя бы тень подвоха и лжи – лично забью тебе вот этот меч в глотку по самый эфес. Понял?!
– Д‑д‑да… – только и смог выдавить трясущийся Фуфырь. Кажется, я «пережал» его.
Знал эштринский мэр немногое. За день до бандитского нападения к нему в ратушу заявились агенты Контрразведки, бухнули на стол мешок с золотом и велели убираться из города вместе с наемниками из городской стражи. Что Фуфырь и сделал немедленно, совершенно обоснованно опасаясь за свою драгоценную шкурку, но не опустил руки, а отправился жаловаться по высшим инстанциям – сначала в Травинкалис, к генерал‑губернатору Травинаты, а затем и в Сторс, к своему патрону герцогу Сторса. И там, и там властители, едва услыхав роковое слово «Контрразведка», лишь разводили руки, сочувственно похлопывали по плечу и предлагали какую‑нибудь скромненькую чиновничью должность вроде первого заместителя последнего руководителя.
Тогда расстроенный Фуфырь решился на отчаянный шаг – отправиться искать правду прямиком в Паучью Цитадель, расположенную где‑то в Чессинии. Это было единственное известное ему место, где Контрразведка действовала открыто: судя по достоверным слухам, там вербовались и проходили обучение сотни будущих агентов.
Но на тракте в Южной Травинате отряд Фуфыря был остановлен двумя мрачными и злыми агентами, предъявившими приказ о всеобщей мобилизации на битву с армией Света. С той поры эта парочка постоянно держалась вблизи бывшего головы, держа быстрые руки на кинжалах и прозрачно намекая, кто тут правит бал. Конечно, ни сам Фуфырь, ни его таежные наемники не горели желанием полечь животом во славу Данидана. Поэтому к Травинкалису они возвращались короткой дорогой через леса и болота, где успешно заплутали и вышли на поле боя как раз вовремя, спустя полчаса после окончания сражения, когда победители уже гонялись за прорвавшимися легионерами, а трофейные команды еще только собирались заняться своим презренным ремеслом. Тут‑то лесные воины и выказали свою необычайную доблесть, подобрав все мало‑мальски ценное, а на возроптавших было инвалидов‑трофейщиков рявкнули так, что те сразу поняли, кто есть кто.
Дочиста обобрав всех мертвых и даже некоторых живых, таежная дружина расползлась по кабакам Травинкалиса, усердно пропивая добычу и устраивая потасовки с солдатами когорты. А самого Фуфыря контрразведчики волоком притащили пред несветлые очи судьи Чарнока, но Игрок, уставший после вынесения нескольких десятков приговоров, приказал гнать в шею трясущегося толстяка.
Только на следующий день, сменив тело, разбившись на камнях под Лысой Кручей и оставшись практически без войска, Игрок вспомнил про бывшего зеленодольского наместника, ввалился к нему ночью в спальню, напугал своим жутким искалеченным видом до полусмерти и приказал срочно собрать отряд. Струхнувший Фуфырь уже готов был бросить все и сбежать куда глаза глядят, но во время гонки преследования контрразведчики не отходили от него ни на шаг, вплоть до нынешнего утра. Перед боем в пустыне Фуфырь все же сумел улизнуть. Но, заблудившись в горных отрогах, он был вынужден вернуться в ущелье, наткнулся на рыцаря Храма и продолжил свой путь по пескам юзом на брюхе.
История фуфырянских приключений была интересной и поучительной, но практически бесполезной для нашего следствия. Кроме одного факта – про Паучью Цитадель и массовую вербовку агентов я слышал впервые. Даже во время войны такого не случалось, потому как и смысла в этом не было – от наспех обученного агента пользы немного, если только…
Если только Контрразведка не формирует собственную армию. А если ей это позволено, значит, власть в Данидане и Коалиции полностью перешла в ее руки. Теперь становится понятным, почему судье Чарноку как главе Контрразведки Юга, по его собственным словам, подчинялись и полководцы Коалиции, и правители Травинаты.
Но насильственный захват власти Контрразведкой исключался, слишком уж скромными были ее возможности на фоне многочисленного и сплоченного данийского дворянства. Следовательно, Регулаторий Данидана добровольно отдал бразды правления страной и армией в руки шпионской организации Либо то же самое произошло в принудительном порядке под давлением той скрытой силы, что желает изменить наш мир, Все чаще и чаще в своих размышлениях я прихожу к выводу: вся Южная Земля напоминает мне огромный театр кукол, и люди на этой сцене являются марионетками, которых дергают те, кто стоит над ними. Те, кто выше, считают себя настоящими управителями, но их самих дергают ниточки, исходящие с более высокого уровня, а тех – с еще более вышестоящего. И так далее. Чем выше уровень, тем меньше остается возможности выбора.
Но где‑то там, во мраке кулис, скрываются истинные кукловоды, и свобода их действий не ограничена ничем, кроме задуманного ими же сценария. Но в этом сложном и запутанном проекте по переустройству мира нашелся маленький неучтенный элемент. Это – я. Я никем не управляюсь, я действую по собственному разумению, и поэтому я рано или поздно доберусь до таинственных небожителей – ведь нити, ведущие во тьму, обязательно где‑то заканчиваются.
Однако это – планы на перспективу, а пока что мы будем разбираться с врагами явными, а именно – с Контрразведкой Коалиции. Спору нет, паучья организация хорошо прячется, как заяц под елочкой, – ни видно, ни слышно. Но хоть зайчик и серенький, а хвостик‑то беленький – издалека видать. Вот за тот хвостик мы и дернем контрразведчиков. Итак, у нас появилась еще одна цель – Паучья Цитадель. Правда, до того мне надо пройти через пустыню и при этом избежать необоснованного убиения защитниками светлых идеалов – все это тоже потребует изрядных усилий.
Храмовники отловили несколько десятков лошадей погибшего отряда. Конечно, тащить такую свору с собой не было смысла, но на каждом из трофейных коней был приторочен бурдюк с водой, без чего в иссушенные пески соваться не стоит. Каждый взял себе по запасной лошади, задача которой была лишь в том, чтобы нести водный запас.
А вот с продовольствием у нас было совсем плохо – во время гонки по ущелью мы съели почти все, что взяли из Травинкалиса. В наших мешках остались только сухари да набившие оскомину пережаренные тыквенные семечки. У храмовников вообще ничего не было – они уже четвертый день питались тем, что Небеса пошлют.
И лишь в седельных сумках погибших наемников обнаружился кое‑какой провиант. Фуфырь сдуру ляпнул – дескать, это он настоял запастись продовольствием. После чего ему пришлось долго оправдываться, что, мол, темно было, торопились очень и вообще взяли что дали – позеленевший от времени и основательно подпорченный грызунами военный походный паек, на котором до сих пор держался сладковато‑затхлый запах армейских складов.
Как только солнечная пара стала клониться к горизонту, мы двинулись в путь. Тропу прокладывали храмовники, в арьергарде отряда шли мы, а замыкал шествие безутешный зеленодолец, которого отдали нам «на поруки» и предупредили, что первая же его глупость будет и последней. Так что Фуфырь вел себя тише мыши, стараясь держаться подальше от «белых злыдней».
Уже на первом бархане я понял, что переход затянется: лошади вязли в рыхлом сыпучем песке и с большим трудом карабкались вверх по дюнам. В конце концов нам пришлось вести их в поводу, но к закату на горизонте все еще чернели крепостные руины – далеко уйти не удалось.
Ночью в пустыне всегда чистое небо цвета черного бархата, а звезды сияют здесь так ярко, как нигде более. Звезды совершают свой вековечный круговорот, они бесстрастны, холодны и непостоянны. Но не все – черный небосклон опоясывает цепь из девяти крупных огоньков, и эта цепь, называемая Звездным Путем, всегда указывает на север. С ним связаны взоры тех, кто покидает теплый свет родного очага и, бросая вызов ночи, уходит в темноту.
А где‑то там, за горизонтом, на оси мира, последней вехой
В а Звездном Пути сияет самая яркая звезда неба, имя ей – надежда. Никто из обитателей Южной Земли не видел ее, но все знают, что она есть. Доверься свету звезд, стремись к своей надежде, и ты пройдешь сквозь мрак, не сбившись с верного пути.
Ближе к полуночи на небосвод выползает луна, и ее свет дрожащей, ускользающей дорожкой бежит по гребням барханов, словно бы указывая нам дорогу. Луна, ночное солнце Лусани. Голубоглазая девчушка с косами цвета льна – куда ты идешь, что за странные ножницы в твоих худеньких детских руках? Сначала они – ржавые, но уже пробивающие дубовые доски, потом – стальные, сокрушающие камень, и наконец – золотые, сияющие солнечным светом, разрушающие все и вся. И всякий раз льется кровь, и с каждым разом ее проливается больше и больше. Что же будет дальше? Кто ты, девочка, – колдунья или святая?
Может быть, спросить об этом храмовников? А заодно и выяснить, зачем Гористоки бросили на данийские клинки целый легион. Региста вряд ли выложит мне свои секреты по собственной воле, но я все равно их выведаю, не спрашивая напрямую.
Утром, когда над пустыней распустился розовый бутон зари, отряд разбил лагерь в ложбине промеж дюн. Храмовники развернули белоснежные шатры, куда, после недолгого колебания, впустили и нас, оставшихся без палаток ввиду недавних событий.
Для командорши раскинули отдельный тент с пологом. Региста скрылась внутри и добрый час снимала латы, переодевалась и совершала прочие действия, которые кажутся незначительными для мужчин, но которые так важны для женщин. Вышла она, когда завтрак уже был готов. Без прикрытия брони, одетая во все белое, Региста имела еще более сногсшибательный вид, а об ее воинственной сути напоминала лишь Серебристая Луна, пристегнутая к поясу и волочащаяся сзади по песку.
– Вот это но‑ожки… – грустно выдохнул Штырь, когда длиннющие, стройные, обтянутые лосинами ноги прошествовали мимо него. – Вот это за… – подняв глаза еще выше, прицокнул малек, но при этом его взгляд столкнулся с нахмурившимся взором Таниуса.
– Я хотел сказать, это замечательно. – поправился Штырь. – В том смысле, что замечается, то есть в глаза бросается. Все‑все, молчу…
Храмовники ели молча. Уже потом я понял, что среди них представители разных народов. Не то чтобы они вообще не общались словами, но предпочитали изъясняться понятными лишь друг другу жестами – видимо, внутренним языком ордена. От нас они держались поодаль и на любые вопросы отвечали молчанием.
Иное дело – их предводительница. Поначалу я ожидал, что она будет резка и подозрительна. Но странное дело – вместе с доспехами Региста словно бы сняла и жесткость, и высокомерие, на какое‑то время став обычной женщиной. Хотя и чересчур самоуверенной – может быть, благодаря мечу на поясе.
Самое время втереться к ней в доверие – сытый и отдыхающий человек всегда благодушней голодного и уставшего. В конце трапезы я как бы невзначай присел у ног Регисты так, что моя голова оказалась на уровне ее груди: глядящий на собеседника свысока склонен к снисходительности. Если, конечно, означенный собеседник мало‑мальски уважает себя и не валяется в ногах, выражая покорность, – так можно заслужить лишь презрение и пренебрежение. По движению ее головы, по выражению лица я почувствовал, что воительница склонна к разговору.
– Как дела на родине? – как бы между прочим, спросил я.
– На чьей? Откуда мне знать, в каком захолустье ты рожден?
– В Фацении, конечно, – поспешил успокоить я храмовницу. – Что там сейчас происходит?
– Ничего хорошего. Какое‑то безумие охватило наш край – раздор, насилие и смерть повсюду. В Эйсе власть монарха держится лишь на клинках королевской стражи и только в пределах замка, а в самом городе – повальное пьянство, кровавые стычки и ежедневные пожары. Их никто не тушит – пожарная команда устроила себе аутодафе в собственной каланче. Бандиты рыщут по улицам, вламываются в Дома, и их никто не остановит, – городская когорта ударилась в разгул и разбой, ни в чем не уступая ворью. Мертвые тела валяются на улицах, их никто не хоронит – все могильщики спьяну заживо сгорели в одном из домов на Хмельной улице. А по ночам в Эйсе творятся и вовсе жуткие вещи – над городом висит непроглядная темная туча (уж не ее ли родственницу я видел над Травинкалисом?), которая одним своим присутствием заставляет собак вжиматься в землю от страха, а людей – забиваться в самые укромные уголки. Но этот небесный ужас даже в какой‑то мере спасает столицу от полного самоистребления, потому что в долинах ситуация еще хуже. Феодальные бароны бесчинствуют, словно сорвавшиеся с цепи озверевшие голодные псы, – их наемные отряды грабят и сжигают дотла соседские деревни, вырезая всех, кто не успел или не смог убежать. В части жестокости им не уступают и многочисленные разбойные шайки, Повсюду царит голод, по дорогам на север тянутся нескончаемые вереницы изморенных, голодных и отчаявшихся беженцев, обочины трактов сплошь устланы разлагающимися трупами, а в придорожных селах уже начался мор. Если верить слухам, столь же кровавые события происходят и в Рантии. И в таежных княжествах, под сенью вековых сосен, полыхает яростная и кровавая свара между князьями. А Чессиния и Сасмарен вновь пошли войной друг на друга. В Зеленодолье и Травинате пока относительно тихо, но это затишье перед бурей, которая придет вместе с первыми колоннами беженцев. Что‑то страшное творится с нашим миром. Даже в спокойном, зажиточном Зеленодолье раздуваются какие‑то мелкие споры, всплывают старые обиды, люди убивают друг друга не то что за кусок хлеба, а и за косой взгляд, за неосторожное слово. Мы совсем не так представляли Конец Света. Думали, будет нечто сверхъестественное, космическое. А происходит все совершенно банально: те, кто не перебьет друг друга этим летом, вымрут от голода следующей зимой.
– Но вы и сами поддались всеобщему кошмару, послав целую армию на убой. Зачем вы вообще прорывались через Травинату?
– Не путай причину со следствием! Я и Ронни – посланники Альдана Гористока, а Альдан знает, что делает. Он был в чародейской башне Эйса, он нашел записную книгу мертвого колдуна, и после прочтения той книги на него снизошло истинное озарение. Мы верим Альдану, потому что больше верить некому. Он поручил нам ответственное задание…
– И какое же?
– Найти и схватить тебя. А если живым тебя взять не удастся, то уничтожить тебя! (Ой, как же мне это напоминает Высший Приказ Контрразведки!) Темный дух искушал Альдана силой и властью, но брат не поддался на уговоры Тьмы. А после него в башне побывал только ты. Альдан знал, что ты собой представляешь, знал, что ты, Райен, слаб духом, не веришь в силу Света и привык полагаться только на себя. Более удачной кандидатуры для апостола Тьмы не найти. В дни, когда наступит светопреставление и Тьма наденет человеческую личину, мы не должны допустить, чтобы темный вестник разгуливал по земле, ибо там, где пройдет апостол Тьмы – жизнь умирает. Остановить апостола – это главная цель ордена священного Храма, завещанная нам его основателями – теми служителями Храма, кто еще столетия назад предвидел грядущее Вознесение и описал его в виде Десятого Апокрифа.
– А ваши основатели не добавили, как отличить апостола Тьмы от нормального человека? Или вы будете рубить головы всем, кого хотя бы заподозрите? – попытался съехидничать я, но Региста сразу взъерепенилась и показала, каким  тоном с ней разговаривать не стоит.
– Ну и что! Мы пойдем на любые жертвы и сломим любое сопротивление! Если понадобится, то во имя спасения мира мы без колебаний пожертвуем и своими жизнями, ибо нет такой преграды, которую не сокрушил бы священный меч Храма, окропленный кровью его хозяина! А твоя жалкая жизнь вообще ничего не стоит! Понял?! – С этими словами она выразительно положила руку на эфес.
Как тут не понять… Я повнимательнее пригляделся к Серебристой Луне. Форма клинка была неудобной для боя – лезвие расширялось в середине, сужалось к острию и основанию и было изогнуто, подобно сабельному, но этот изгиб был равномерным по всей длине, отчего меч и в самом деле чем‑то напоминал молодую луну.
Гарда эфеса также имела причудливый вид – два изящных, похожих на когти полумесяца с длиной острия чуть более ладони перекрещивались между собой на эфесе, а в их перекрестье было сквозное отверстие, будто бы под болт. По идее, такое длинное лезвие должен был бы уравновешивать хороший баланс, но его‑то как раз и не было – в торце ребристой двуручной рукояти тоскливо зияла черная дырка, я бы назвал меч ритуальным, если бы вчера не видел его в действии.
– Что, нравится? – едко усмехнулась Региста, видя, как я пялюсь на Серебристую Луну, – Можешь посмотреть и даже подержать… если сумеешь.
Она отстегнула клинок и небрежно бросила его мне под ноги. Внезапная смена тона и последние слова показались мне очень подозрительными. Осторожно, словно опасаясь удара молнии, я прикоснулся к идеально гладкому лезвию, Ничего не произошло. Но когда я, осмелев, прикоснулся к эфесу, когтистые полумесяцы вздрогнули, хищно выгнулись в обратную сторону и звучно клацнули в то место, где секунду назад были мои пальцы.
– А ты везунчик… Ну что же, живи пока… – насмешливо улыбнулась Региста.
– А если бы… – вырвалось у меня.
– Тогда бы одним любопытным на земле стало меньше. Эти коготки, равно как и сам клинок, способны напрочь отделять душу от тела, – назидательно произнесла коварная командорша, потянув на себя меч за лезвие(!) и с легкостью подкинув вверх. – Как видишь, мне он не может причинить никакого вреда. Когда мы выйдем из пустыни, я решу, что сделать с тобой. А пока можешь отдыхать.
Меч, упавший точно лезвием вниз и ушедший в песок по рукоять, вернулся на свое место – у ноги хозяйки, а я, уязвленный, – в свою палатку. Если она и дальше будет меня так проверять, то… А ведь Региста совершенно не уверена. Имей она хоть малейшее подтверждение моей «темноапостольской натуры», я бы давно уже распрощался с головой, И насчет задания она ловко увильнула от темы – если бы не резкая смена тона, то даже я ничего бы не заподозрил. Скорее всего задание у них и впрямь серьезное – если бы храмовники просто искали меня, то для этого им не требовалось привлекать целый легион, а вполне достаточно было бы нанять небольшой отряд из опытных следопытов и рейдеров.
Нет, я для них – второстепенная цель. Но ведь куда‑то же они идут, пускай и окольной дорогой. Идут упрямо, истекая потом и кровью, невзирая на потери. И солнце указывает им путь…
А солнце, просвечивавшее через тонкую ткань шатра, жарило нещадно, словно выплескивая свое недовольство близким соседством с Огненным Оком. Если события будут развиваться своим чередом, то соединение светил произойдет где‑то дней через пять – скажем, числа двадцать второго.
А это – День Света. Что‑то мне не нравится такое совпадение, Я могу прямо сказать – таких совпадений не бывает, Тогда, получается, в День Света произойдет Конец Света? Слишком уж гладко для природного явления, зато для изощренного человеческого разума, обожающего символизм, – в самый раз. Итак, похоже, что некая особо продвинутая личность научилась зажигать звезды или управлять временем по своему усмотрению. И теперь эта особа вздумала устроить светопреставление, чтобы радикально изменить мир и начать летопись истории заново, с чистого листа. Красиво и страшно. Теперь подумаем, кто способен на такой космический дебют. Храм? Символизм – их любимый конек. Храмовые священники запросто убедят самого закоренелого волка в том, что он – невинная овечка и питается исключительно травкой. Рыцари Храма способны сражаться со стократно превосходящим врагом и победить. Да что там рыцари, вы посмотрите на Серебристую Луну – ею же можно из гранитной скалы опилки настругать и закаленную сталь на щепки расколоть.
Но все же я думаю, это предел их возможностей и предел весьма приземленный. Если элитные воины Храма в панике ищут, кого бы призвать к ответственности за все происходящее, то это явно не их рук дело.
Что касается апостола Тьмы… Не очень‑то верится мне в существование подобного образа. Однако Конец Света среди здравомыслящих людей тоже считался безумным бредом церковного сторожа, упившегося до белой горячки. До поры до времени – пока запасное солнышко в небесах не появилось. Пока не начали сбываться пророчества из Десятого Апокрифа.
Уж коли речь зашла о святых писаниях и пророчествах, то вкратце поясню, что они собой представляют. Священные Каноны – девять тяжелых, обтянутых красной кожей и облицованных позолоченными накладками старинных книг имелись в каждом Храме, городском ли, сельском ли. Каноны были везде, где проводились службы, и они являлись в своем роде краеугольным камнем религии. Они наставляли правоверных на путь истинный, поясняли на простых примерах, как достичь совершенства души и тела, По сути же, церковные книги советовали простым людям, как им существовать в мире несправедливости и бесправия, а самим духовным пастырям эти объемистые тома служили в качестве справочников на все случаи жизни,
Но с древних времен до нас дошла еще одна книжица из той же серии, в Каноны не вошедшая по причине ее весьма мрачного содержания, – там детально прописывался Конец Света. Ее, конечно, тоже старательно переписывали вместе с остальными текстами (все ж таки святое писание), но читать прихожанам настоятельно не рекомендовали. Поэтому настоятели запрятывали свой Десятый Апокриф в самый неприметный уголок – от греха подальше.
Но запретный плод, как известно, сладок. Поэтому я, в младые года клевавший носом под монотонное нытье батюшки, описывавшего достославные деяния очередного святого подвижника, загорелся идеей прочитать то, что от нас так тщательно укрывали. Не буду вдаваться в детали, каким образом я раздобыл заветную книжку, но прочитал я ее с большим интересом, причем раза два или три. Тогда я воспринял ее содержимое как сказку, фантазию неизвестных авторов – слишком уж все в ней было неправдоподобно, оторвано от настоящей, земной жизни. И только сейчас, на фоне всего того, что творится в мире, те полузабытые строки начинают обретать реальный смысл.
Итак, если мне не изменяет память, в Десятом Апокрифе написано следующее: «…и явится вестник Тьмы в образе, неотличимом от человечьего. Сам он никого не убивает, но там, где он пройдет, – жизнь иссякнет…» Занятно, кто же это может быть? Да кто угодно, но только не я. Конечно, я грешен, но не до такой же степени, чтобы за моей спиной оставалась безжизненная пустыня.
Если насчет себя я еще могу быть уверен, то насчет других людей… Кто бы это мог быть? Да кто угодно – мир большой, и сотни жизней не хватит, чтобы каждому его обитателю в душу залезть. Но если метод исключения неприменим, значит, надо выбирать кого‑то из тех, кого я уже знаю и кто вызывает наибольшие подозрения.
В таком случае главный подозреваемый уже имеется. Региста вскользь упомянула о злобном духе в башне – это был, без сомнения, Игрок заблудших душ. Прямо так и просится на роль апостола: порождение Бездны, исчадие Тьмы и все такое. И убивать сам он не в состоянии, за него это делают те, в кого он вселился.
Но, несмотря на свою невообразимую силу, Игрок – не человек, а бесплотный дух, лишенный собственных желаний и собственной воли, Посланный Тьмой, он пытается впустить темные силы в наш мир, В своих скитаниях он меняет обличия, как перчатки, он ищет черные и черствые сердца… стоп! Он ищет!  Он ищет самое  черное сердце на свете, обладатель которого и есть апостол Тьмы. То есть он им станет, когда Тьма поселится в его душе.
Какое же преступление может совершить подобный человек? Какой грех считается самым страшным? Убийство? Так это у нас сплошь и рядом. Убийство близкого человека? Самоубийство? Все не то. Убийство всех людей на свете? Кажется, это сейчас и происходит. Я снова наталкиваюсь на «зажигателя звезд». Если он все‑таки людского рода‑племени, то без использования запредельных колдовских сил ему не обойтись, причем в этой области он должен быть одним из лучших. Вот мы и сузили число подозреваемых до нескольких сведущих в высокой магии человек.
До нескольких очень опасных человек. Вообще я затронул неприятную тему – неприязнь к чародеям у меня с детства. Как сейчас помню надрывно‑дребезжащий голос бабушки: «Валиен, если ты будешь безобразничать, придет колдун‑ведьмун и заберет тебя». Речь шла о старом знахаре, что жил на отшибе нашей деревни, – он был хромоват, сутул, черен лицом и всегда угрюм. Деревенская ребятня до смерти боялась колдуна, а его хибару обходили далеко стороной,
Уже потом, когда я вырос, то понял, что бояться нужно не того, кто ликом страшен, а того, кто душою убог, Моя первая встреча с настоящим магом произошла во время армейской муштры в военном лагере под Травинкалисом и оставила горький осадок на всю жизнь. Однажды ночью мы с земляком‑приятелем рванули в самоволку. И дернуло же тогда нас полезть за яблоками в поместье одного из имперских чародеев – ну не будет же сам хозяин сад по ночам охранять? Увы, мы, молодые и неопытные новобранцы, еще не знали, что маги опутывают свои владения сетью невидимых сигнальных нитей, не знали, что имперские колдуны постоянно ожидали нападения Бледных Теней, не знали, насколько опасен таинственный колдовской мир… Я лишь краем глаза успел увидеть черную фигуру между деревьями и яркую вспышку. Тут же, на моих глазах, огненная стрела навылет пробила грудь моего товарища, и он превратился в живой факел, Как я тогда добрался до ограды, сам не помню, но предсмертный крик объятого пламенем рекрута до сих пор звенит у меня в ушах, И яблоки‑то были зеленые…
Что‑то я отвлекся – устал, наверное. Вернемся к нашим баранам, то бишь к чародеям, а еще точнее – к тому единственному, который решил разрушить наш мир и на его обломках построить новый, уже по своему собственному проекту.
Так вот этот супермаг может прятаться где угодно. Он может жить с тобой в одном доме, жрать в твоей кухне и гадить в твоем сортире, а ты об этом даже не будешь догадываться – элементарный отвод глаз в мастерском исполнении, Однако о таком матером колдунище должны быть наслышаны его же коллеги по ремеслу. Для ихнего брата волшебство – оно как шило, в кармане не утаишь, и чем крупнее, тем виднее. А самые сильные из известных магов – Небесные, победители минувшей войны. Если верить Лорриниану, то из обоймы Тайной Седмицы один «перегорел», двое – пропали без вести, двое – умерли. Остаются двое: архимаг Данидана Эргрот и архимагесса Чессинии Беллиана. Все, что сейчас происходит в мире, делается с их ведома и, возможно, согласия.
Вот бы кого допросить… Но боюсь, подобный допрос может закончиться для меня летальным исходом. А знаете… Я, кажется, догадался, что за задание поручил двум своим родственникам генерал Гористок. Завтра, госпожа Региста, я использую на вас другую тактику дознания. Она называется так: «Я все знаю о вас».
Проснувшись вечером того же дня, я не обнаружил рядом Штыря. Может быть, малек решил времени даром не терять и подкатиться к Регисте – занять опустевшую нишу в ее сердце? А кстати, его можно на это дело подбить, заодно он и ее вещички пощупает – в интересах следствия, конечно. Только Таниусу об этом знать не следует – неправильно поймет.
Маленькие и неглубокие следы Штыря уходили куда‑то за бархан. Ясное дело, облегчиться пошел. В таком случае нам по пути – там, за общим делом, мы с ним и договоримся насчет соблазнения командорши.
Светила уже клонились к горизонту, отбрасывая длинные черные тени. Едва завидев склонившуюся фигурку, я понял: Штырь пошел не по той же нужде, что и я, а по какой‑то другой. Хоть он и присел в правильной позе, но в его руках что‑то голубовато светилось – явно не салфетка. А рядом стоял раскрытым тот самый сундучок, который маленький вор прятал на самом дне своего мешка.
В пустыне звук распространяется быстро и далеко, так что я, удовлетворенно присев на корточки (куда деваться, природа берет свое) за песчаным гребнем в полета шагах от Штыря, понял, что он что‑то говорит. Причем не сам с собой, а с кем‑то еще.
Я, знаете ли, человек любопытный и подозрительный – профессия обязывает. Теперь под подозрение вновь попал Штырь, а точнее – его «голова любимой матушки» из светящегося стекла. Я просто обязан узнать, что маленький вор на самом деле хранит в секретном сундучке и что он скрывает от нас. В это время в лагере просигналили сбор – предстояла еще одна ночь пути.
И вновь мы идем по звездам. Впереди и позади – безбрежное песчаное море от горизонта до горизонта. На дорожных картах Хиггская пустыня обозначается сплошным белым пятном. Здесь никто не ходит, здесь ничего нет, жизнь иссякла здесь тысячу лет назад, и с тех пор здесь не выросло ни травинки. Мертвая зона.
Но когда‑то здесь была жизнь. Сказания народов мира повествуют о былых временах, когда на заре цивилизации над Южной Землей владычествовали две могущественные страны – Хиггия и Мрстр. Это были две совершенно разные культуры, зародившиеся в обособленных горных долинах запада и востока. В то время как наши дикие предки еще только бегали под густыми кронами первобытных лесов, время от времени проламывая друг другу головы обожженными на кострах дубинами, у древних народов уже были в ходу письменность и денежное обращение. И, конечно, магия – куда же без нее!
Шли годы, тянулись столетия. Страны развивались, крепчали, потом начали расширять свои владения, спустившись с гор в речные долины Приозерья. Экспансия проходила по‑разному: Мрстр закладывал города и осваивал земли вокруг них – так были основаны Сасмарсоник, Уорен, Дамеан. Хиггия строила могучие цитадели на границах и прокладывала к ним мощенные камнем дороги сквозь лесные дебри – до настоящего времени сохранилось шесть крепостей, в том числе и Данидан. Толщина и твердость их фортификаций была поразительной – чтобы пробить современными осадными орудиями стены Гарта, войскам Коалиции потребовалось десять лет.
Рано или поздно метрополии должны были столкнуться и выяснить, кто сильнее. Так оно и произошло, По‑видимому, древние цивилизации обладали разрушительным магическим оружием, которое не замедлили применить друг против друга. В той войне не было победителей. Что случилось с Мрстром, и по сей день не знает никто, а Хиггия в одночасье превратилась в сплошную пустыню с руинами крепостей в горных отрогах. Отсюда исчезла вода, а вслед за нею и жизнь.
Но жизнь исчезла, а смерть – осталась. Одна из хиггийских легенд гласит, что некий правивший страной колдун так не хотел умирать, что попросил у злых богов бессмертия в обмен на что угодно. И силы зла откликнулись, ниспослав просителю нечто, дарующее бессмертие, а взамен взяли его жизнь. Таким образом, колдун стал бессмертным, но мертвым. И тогда его подданные в ужасе отвернулись от него, изгнав ходячий труп в пустыню. Проклятый всеми живой мертвец, названный Черным Человеком, возненавидел людей и заточил сам себя в черной могиле посреди затерянного в горах некрополя – с тем, чтобы накопить силы разрушения и, восстав через тысячу лет, уничтожить всех живых и стать повелителем мира мертвых,
Видимо, злобный колдунчик так и не выполнил взятых обязательств, сгинув вместе со своей погибшей страной. Но с тех стародавних времен до нас дошло выражение «мертв по‑черному» – оно означает, что усопший беспокоится в своей могиле и требует, чтобы его уважили. А уважать предков у нас умеют – иной раз так «науважаются», что прямо на могилке и заснут. Да, поспать у нас любят…
К чему это я? Да глаза смыкаются – привык, знаете ли, по ночам спать. А вот днем не могу спать, хоть убей. Но теперь придется – кто его знает, сколько продлится наш пустынный поход?
Поутру храмовники вновь разбили лагерь. Костер разводить не стали – дрова кончились еще вчера. Равно как и нормальные продукты – на завтрак нам выдали по горсти опротивевших тыквенных семечек, по окаменевшему сухарю и по усохшему заплесневелому ломтю вяленой баранины. Штырь, пощелкав ногтем о свой кусок, возмущенно предположил, что бедный барашек провел жизнь в голоде и страданиях и умер своей смертью, но на него зыркнули так, что остряк тут же умолк и принялся ножом остругивать мясо, словно деревяшку. То же делали и мы – иначе об этот паек, по моему мнению, хранившийся на складе со времен последней войны, запросто можно было обломать зубы.
А команда в белых одеждах энергично работала челюстями, не выражая никаких эмоций. Я вспомнил, что аскеты‑храмовники добровольно обрекают себя на всяческие лишения, чтобы поддерживать свой боевой дух. Они могут голодать сутками, неделями не вылезать из седла, месяцами спать на голой земле, ходить босыми по снегу и горячим углям без какого‑либо вреда для здоровья и при всем этом не терять своих невероятных боевых способностей.
Нам‑то до них ой как далеко… И Регисте тоже – я краем глаза заметил, как куксится Каштановая Прядь, пережевывая свой безвкусный завтрак. Но командорша держалась уверенно, не давая забыть ни на миг, кто здесь главный. Что ж, эта самоуверенность ее и выдаст.
– Да благословят Небеса вашу трапезу, – произнес я, подсаживаясь к Регисте. – Вам нужно хорошо кушать… чтобы добраться до Гелленополиса и предстать перед волшебницей Беллианой в достойном виде.
– Что… – пораженно прохрипела Региста, поперхнувшись не дожеванной бараниной. – Кто?! – яростно возопила она, откашлявшись, через пару минут. – Кто тебе это сказал?!!
– Я знаю про вас все, – ответил я с грустной усмешкой, – Несчастный Ронни… мы сидели с ним в одной камере в тюрьме Травинкалиса. Накануне суда он, осознавая неизбежность гибели, исповедовался передо мной. Его казнили усекновением…
– Нет! Он не имел права сдаться! Он должен был прорваться или погибнуть! Ты – апостол Тьмы, правда в твоих устах искажена, и я тебе не верю! Ронни не выдал бы наш план даже под пытками! Этого не может быть. Но это… правда? – Сейчас Региста была похожа на лебедку, подстреленную на взлете и сломавшую свои прекрасные сильные крылья о землю.
– Это – правда, – подтвердил я, не уточняя, какая часть моих слов была ею.
– Бедный мальчик. Он был таким горячим и отважным. Из него мог бы получиться настоящий рыцарь Храма – как он рвался в бой во имя торжества Света! Знал бы он, кому доверился…
– А вас‑то как занесло в эту пустыню? И где же ваш собственный храмовый легион?
– Легион там, где и должен быть в преддверии Вознесения, – на пути к Аверкорду. Наша же задача требует скрытности и осторожности, поэтому мы последовали тем путем, где нас искать не будут.
– Хороша скрытность – вышли на поле боя и заявили: «Мы не хотим жертв, пропустите нас, пожалуйста!» Я одного не пойму – зачем вообще понадобился весь этот прорыв? Зачем нужно было губить тысячи человек, когда вы вдевятером могли бы добраться до своей цели, даже не вынимая мечей из ножен?
– До Беллианы – да. До Эргрота – нет, – все подходы к окрестностям Данидана опутаны сетью сигнальных нитей эфира, через которые данийские маги чувствуют наши мечи, как паук – муху, угодившую в паутину. Поэтому задача Ронни основывалась на внезапности нападения – его легион должен был прорваться и дойти до Данидана быстрее, чем весть о его появлении.
– К сожалению, вы недооценили способности Контрразведки Коалиции. Но зачем вам понадобилось убивать Небесных магов? Кто еще, кроме них, может разобраться в том, что творится сейчас в мире?
– Потому что кто‑то из них и устроил светопреставление! Больше некому. И это не пустые слова, это записано и доказано в колдовской книге Аргхаша.
– А про Мессию там ничего не было написано? Слово «Лусани» вам ни о чем не говорит?
Зря я отошел от темы – Региста с запозданием, но сообразила, что я допрашиваю ее.
– Нет никакой Мессии! – сказала она словно отрезала. – И ведь предупреждали же меня, что Райен – большой умелец по части разнюхивания чужих секретов. Еще раз сунешься со своими вопросами – заимеешь серьезные проблемы.
Командорша выразительно похлопала по серебристому клинку и нервно мотнула рукой, гоня меня прочь.
Ох какие мы грозные – слова нам не скажи! Ничего, следствие может использовать и другие методы, Штырь, дружок, иди‑ка за мной, для тебя есть работа по профилю.
Поняв, что от него требуется не только прошерстить вещи Регисты, но и очаровать ее саму, малек задорно подмигнул мне, как бы говоря: «Уж мы‑то знаем в этом толк!» И выскочил из палатки с такой прытью, что я сильно засомневался в его успехе – все‑таки крепость женской доверчивости редко сдается без сопротивления.
Где‑то за полдень, когда Таниус и Фуфырь досматривали третий сон, а маленький ловелас продолжал подбирать ключи к сердцу Регисты, я попытался вскрыть его сундучок. К сожалению, взломщик из меня вышел никудышный – я даже не обнаружил никакого подобия замочной скважины. Спустя полчаса бесплодных простукиваний и нажатий на выступы я со злостью врезал кулаком по крышке.
Чудеса! Мне опять повезло – сундучок вывернулся наизнанку, раскрыв бархатные внутренности, словно ракушка. Только вместо жемчужины внутри лежал голубоватый хрустальный шар величиной с детскую голову. Я сразу понял, что это. Точную копию этого шара я видел в подземном коридоре Лусара. Только тот был тусклым и холодным, а этот мягко светился изнутри.
Наш воришка не обирал серебро с мертвого Аргхаша, а всего лишь прихватил его волшебную Сферу. А зачем? Он же не маг и не умеет с ней обращаться. Или умеет? Жаль, Лорриниан не уточнил, как его компаньоны пользовались этими штучками. Надо будет спросить у кого‑то из архимагов, если доведется с ними встретиться. А может, самому попробовать?..
Господа, никогда не трогайте незнакомые и тем более волшебные вещи – вы даже не можете себе представить, как они опасны! Наступите на горло своему любопытству, задушите на корню свой интерес к таинственному предмету и вообще забудьте про него! Учитесь на чужих ошибках!
Я очнулся, когда солнце уже клонилось к закату. Рука, которая дотронулась до шара, онемела, как будто я на ней спал, а пальцев я вообще не чувствовал. Как же меня шваркнуло… Хорошо еще, что вообще жив остался. Здоровой рукой я пригладил вставшие дыбом волосы и поспешил захлопнуть и вернуть на место злосчастный сундучок – тем более что снаружи уже раздавался веселый голосок Штыря.
– Просыпайтесь, сони, – нас ждет дорога! Капитан Фрай, команда «подъем»! Фуфырь, жирный лежебока, а ну хватит дрыхнуть! Райен, вставай, ты же опух от спанья, голова на воронье гнездо похожа!
– Рассказывай, чем ты там занимался, – улучив момент, спросил я Штыря.
– Не тем, о чем ты подумал. Пришлось весь день байки да анекдоты травить – грехи свои искупать.
– Так она что же, знает тебя?
– Еще как! Два года назад я пробрался в горную крепость ордена под видом бродячего артиста. Такое представление им устроил, что меня потом чуть ли не на руках носили. Заодно и разузнал все, что Синдикату требовалось. Тогда‑то я у них Белоснежку и увел… Кстати, она велела передать: если на следующий день ты зашлешь к ней Фуфыря, она без лишних слов снесет голову ему, а если отправишь Таниуса, то – тебе.
Ну и характер – кремень, а не девка! Как же к ней подступиться?
Закат окрасился насыщенным багрянцем, отчего вся пустыня казалась залитой кровью. Это зловещее предзнаменование вызвало у меня нехорошие предчувствия, а предчувствиям я привык доверять. И уже довольно скоро мои опасения начали воплощаться в явь – хотя ночь перехода и прошла нормально, но утром третьего дня погода начала портиться. На западе небо сгущалось темными тучами – там начиналась большая песчаная буря.
Все выглядели уставшими и мрачными. Я и сам чуть не валился с ног, но грядущая «разборка» с командоршей вынуждала меня действовать безотлагательно. Капитан Фрай, которому была назначена встреча за барханом, поначалу совсем не хотел говорить о Регисте, И только когда я намекнул, что его неуступчивость может стоить мне жизни, Таниус горестно вздохнул и поведал мне историю своей несчастной любви.
После своего знаменитого подвига – спасения короля Владимекса от рук наемного убийцы – молодой Фрай, получивший стрелу в грудь, полмесяца валялся в горячечном бреду на грани жизни и смерти. Время от времени перед его воспаленным взором возникало прекрасное женское лицо, и нежный голос убеждал его держаться на этом свете. И Таниус удержался из чистого любопытства – чтобы узнать, кто же эта таинственная незнакомка.
И вот спустя несколько месяцев оправившийся от ранения, отмеченный милостью Его Величества и получивший чин главного королевского телохранителя Фрай был приглашен на званый ужин в имение Гористоков. Там он и повстречал Регисту – высокую и нескладную, но симпатичную восемнадцатилетнюю девушку, мечтавшую о подвигах, о героях, о воинской славе и о служении Свету, но не молитвами, а мечом.
Он узнал в ней ту самую, о которой думал все это время. И сердце забилось, затрепетало, как листок на ветру. То был ветер любви, и любовь эта была взаимной. Вскоре была назначена свадьба.
Но не прошло и года, как положение изменилось. Региста любила доблестного героя, который прикрыл своей грудью короля, а не вечно пропадающего во дворце личного королевского охранника, которому приходится быть тенью венценосной особы, а по этой причине – есть когда придется, спать когда получится и до‑олго терпеть в случае возникновения естественных необходимостей. В сонме будничных дел свадьба все откладывалась и откладывалась, а девичья мечта звала все сильнее…
Однажды Региста попросту исчезла, оставив записку с просьбой не искать ее. Вернулась она лишь спустя восемь с небольшим лет, заметно окрепшая, постройневшая и преисполненная достоинства. Она въехала в королевский замок на белоснежном коне, облаченная в сверкающие доспехи и белую мантию рыцаря Храма, и Таниус поначалу даже не узнал ее. Но этот совершенно не изменившийся нежный и глубокий голос воскресил давно забытое чувство. Увы, Региста прошла мимо, даже не взглянув на него. Годы изнурительного обучения в Гранселинге не прошли даром – она стала совсем другой: жесткой, самоуверенной, непреклонной. И тогда Таниус понял, что Региста отвергла путь любящей женщины и встала на стезю бесстрастного воина, потому надеяться ему больше было не на что.
«Какие же странные существа – эти женщины. Казалось бы, чего еще надо в жизни? Их любят, превозносят, в их честь слагают песни и ломают копья на турнирах. А они отвергают все и упрямо идут за своей заветной мечтой», – думал я, проваливаясь в забытье.
И вновь я на Эштринской дороге. Вновь жирная грязь чавкает под моими ногами, как наяву. Снова ноет раненое плечо, и настойчиво подползают мрачные мысли о бессмысленности пути, которому нет конца.
В этот раз я иду рядом с колонной черных закрытых фургонов, ревностно охраняемых черными всадниками. Внутри одной из повозок тонкий и усталый девичий голосок поет колыбельную – ту самую, которую мне пела в детстве мама:

Спи, голубушка моя,
Закрывай‑ка глазки,
Улетай на крыльях сна
В мир небесной сказки.

Там рождается мечта
В розовом рассвете,
Там любовь и красота
И счастливы дети.

Прокатись на облаках –
Скакунах ретивых,
Без уздечки и седла,
Лишь держась за гриву.

Искупай их в молоке
Тихой звездной речки,
И останутся в руке
Белые колечки.

Нет предела в мире грез –
Для забав раздолье,
Собери венок из звезд
На небесном поле,

С непоседой‑ветерком
Пробегись вдогонку,
Все чудесно и легко
В небе для ребенка.

А устанешь – посиди
В поле‑небосклоне,
Там звезду свою найди
И согрей в ладонях.

А когда зарю во сне
Над землей заметишь,
На серебряной луне
Ты Светлянку встретишь…

И вдруг я понимаю, что это и есть мамин голос. Мама, я здесь! Я подныриваю под брюхо коня, ловко увертываюсь от потянувшейся ко мне черной руки, прыгаю на подножку фур. гона, срываю полог, и оттуда, из темноты, на меня бросается какая‑то тень…
Я проснулся и вздрогнул, поняв, что на мне лежит что‑то тяжелое. Оказалось, что Фуфырь, сладко посапывавший рядом, лягнулся во сне и опрокинул на меня здоровенный рюкзак Таниуса.
Ах так! Раз ты мне сон не дал досмотреть, то я и тебе спать не дам. А заодно и проясним кое‑какие темные моменты твоей биографии. Я растолкал недовольно ворчащего толстяка, выгнал из палатки, отвесил затрещину для проформы и погнал на соседний бархан. Сначала на морде экс‑мэра промелькнуло недоумение, а когда я вернулся за мечом, его аж перекосило от страха.
– Что было в той повозке? – спросил я, с запозданием сообразив, что Фуфырь‑то мой сон не видел. – В той, которую твоя банда ограбила четырнадцать лет назад на Эштринской дороге?
– А, токмо‑то! – обрадовался струхнувший было Фуфырь, ожидавший чего‑то более худшего для себя. – Золотые слитки с имперским клеймом, Львиную долю пришлось отдать Контрразведке,
– Это – все?
– Нет… Нет, мене нельзя то говорить! Он запретил!
– Кто – он?
– Набольший контрразведчик.
Вот так удача! И кто бы мог подумать, что это ничтожество окажется ключевым звеном в цепочке следствия!
– При встрече ты его сможешь опознать?
– Навряд ли, столько годин минуло. Разве что по говору – противный такой, ровно и нелюдской вовсе.
– Как он выглядит, как его зовут, есть особые приметы?
– Я… не помню. Он был высок и облачен в долгополый черный клобук. Дивно, я зрил ему прямо в очи, но лика его я не помню. Помню токмо, что глава у него велика, более моей раза в два… Еще помню руки – длинные, сероватые, бескровные… четырехпалые. Вспамятовал! Кто‑то из его людин втихомолку обозвал набольшего Бледной Поганкой. Он и забрал то, что было в повозке.
– Что там было?
– Нельзя… Он мене порешит!
– Мы в пустыне, болван, вокруг нас на несколько дней пути никого нет! Но если ты сейчас же не скажешь, обещаю, что оставшуюся жизнь ты проведешь здесь, зарытый в песок по уши!
– Там было… вмершее дитя – дивчина с образом священного Лотоса на челе.
– Кто‑кто? – переспросил я, но вместо ответа Фуфырь неожиданно толкнул меня в грудь, да так сильно, что я упал на спину и поехал вниз по песчаному склону бархана. В руке у зеленодольского головы что‑то блеснуло. Нож?! Но откуда? Ведь мы же тебя с ног до головы обыскали!
– Ах ты, свин недорезанный! – разозленно воскликнул я, вскакивая и выхватывая меч. – Это большая глупость с твоей стороны, и ты за нее поплатишься!
Но события развивались совершенно непредсказуемым образом. Фуфырь, чье лицо превратилось в маску смертельного ужаса, медленно развернул лезвие острием к себе и, отчаянно и пронзительно завопив, трясущейся рукой воткнул нож себе в горло и одним движением вспорол его от уха до уха.
Безжизненное тело грузно упало на мертвый песок, который теперь жадно впитывал в себя вязкую красную жидкость. Но почему?! Зачем, зачем ты это сделал, жирный безмозглый дурак? О Небеса, как же мне не везет… Какая черная несправедливость – столько времени потрачено в поисках. И вот теперь, когда в деле о Конце Света начало хоть что‑то проясняться, самому важному свидетелю вздумалось наложить на себя руки!
А предсмертный вопль самоубийцы поднял на ноги лагерь. Через минуту все уже стояли вокруг и молча смотрели то на меня, то на труп.
– Это не я. Он сам себя убил, – попытался оправдаться я, но голос предательски дрогнул, и слова прозвучали настолько фальшиво, что будь я – не я, то для меня насчет личности убийцы было бы все совершенно ясно.
– Никогда не слышала, чтобы люди убивали себя ни с того ни с сего. Тем более такие жалкие и трусливые негодяи, как этот, – сурово и подозрительно произнесла Региста, внимательно смотря мне в глаза. – У вас, кажется, был разговор, и, судя по мечу в твоей руке, проходил он не слишком гладко. Может быть, ты его и не убивал. Скорее всего ты просто вынудил его к самоубийству.
– Но право же, зачем мне это надо?
– Я не знаю, что произошло между вами, не знаю, за что ты лишил его жизни, мне неведомы замыслы апостола Тьмы. Зато теперь мы будем начеку – за тобой будут постоянно наблюдать. Одно подозрительное действие, и ты покинешь этот мир!
– Опять взялась за старое… – заворчал я, но тут Штырь, осматривавший тело, взял меня под локоток и отвел в сторонку со словами.
– Не спорь с бабой – уважай себя. Никто не знает, что у нее на уме. Ты действительно  его не убивал?
– Нет, конечно! Он сам себя зарезал, уж не знаю почему.
– Действительно, странно. Хотя этот студень с его жалкой и предательской душонкой вполне заслуживал подобной участи. Но мой тебе совет – никогда не оставайся ждать свидетелей рядом с еще теплым трупом, да еще и с обнаженным мечом. Держи себя в руках, Райен, – храмовники только и ждут твоей ошибки. Не давай им повода убить тебя.
– Я буду осторожен. Что‑то нынче погода портится – не к добру.
Если прошлым вечером закат был багровым, то теперь он потемнел – в глубине пустыни зарождался ураган огромных размеров. После захода солнца подул слабый западный ветер, а на северном горизонте появился одинокий тощий смерч – предвестник грядущего ненастья, которое собиралось обрушиться на нас. Всю ночь мы шли без остановки, и утром на горизонте показались горы, но до них было еще далеко. А страшная буря, увенчанная поверху россыпями грозовых разрядов, медленно и неотвратимо надвигалась сплошной черной стеной.
Региста отдала приказ – идти днем. Она понимала, на какие муки обрекает нас, мы понимали, что это – во имя нашего спасения. На четвертый день в песках под яростным палящим солнцем издохли все трофейные лошади, не выдержав изнуряющей жары. В любом случае воды бы на них не хватило. Крепкие кони храмовников держались то ли благодаря своей выносливой горной породе, то ли из‑за того, что были закрыты от солнечных лучей белыми попонами.
Небо сплошь затянуло тучами, и, как только солнце спряталось в песок, мир окутала кромешная тьма, которую рассеивал лишь слабый свет магического кристалла в руке Таниуса, выдвинутого во главу колонны в качестве маяка для остальных, Теперь мы шли на восток по наитию и по слуху – с запада доносился грозный рокот разбушевавшейся стихии. Время от времени темноту вспарывал глухой и басовитый рев смерчей, несущихся впереди урагана. Просто чудо, что ни один из них не зацепил наш отряд.
И вот наступил долгожданный рассвет. Горы восточной Хиггии неприступной стеной перекрыли горизонт, до них было уже недалеко, но буря уже висела над нами, закрывая почти треть небосвода. Порывы ветра стегали нас песчаными плетями со всех сторон, воздух был насыщен пылью так густо, что дышать можно было лишь через ткань, а гул стоял такой, что докричаться до кого‑либо вообще не представлялось возможным.
Я вздрогнул, на секунду представив, что творится внутри черной пелены. Так наступал новый день – двадцать второе июня. Священный день – День Света. Может быть, последний день этого многострадального мира.
Несмотря на угрозу с запада, с первым солнечным лучом храмовники спешились и преклонили колени в краткой молитве. После чего Региста приказала гнать коней без остановки. Разверстое бурое ущелье было видно издалека, однако вблизи оно оказалось завалено глыбами размером с коня, и неизвестно, что было дальше, за поворотом. При большом желании и должной сноровке там можно было пробраться, но это заняло бы у нас не меньше дня, а в нашем распоряжении не оставалось и часа. Едва начавшийся день на глазах превращался в ночь, а ветер разогнался до такой степени, что сбивал людей с ног, и теперь дул только в одну сторону – туда, где бушевало черное безумие.
Это не тот путь. Краем глаза я заметил нечто более интересное. Скала по соседству своими очертаниями удивительно походила на череп, наполовину утонувший в песке и смотрящий на белый свет черными провалами пещер‑глазниц. В памяти всплыли слова Миррона: «Мертвая голова, мертвый город, мертвые врата, дар мертвых». Так это и есть, наверное, мертвая голова – ее при всем желании невозможно не заметить.
– Мы не знаем, что там! Если твои догадки ошибочны, вернуться назад мы уже не успеем! – крикнула Региста, выслушав мои доводы.
– Но коней же туда не затащить! – воскликнули Таниус и Штырь, сообразившие, что входы в пещеры находятся на уровне крыши трехэтажного дома.
– Какие еще кони, людей надо спасать! У нас нет другого пути! Если мы полезем в ущелье, то там нас и похоронит! – возразил я, и этот довод был неотразим.
– Если ты решил погубить нас в буре, то не надейся спастись сам, – закончила Региста, всегда оставлявшая за собой последнее слово.
Прощайте, наши верные друзья. Простите нас за то, что мы приручили вас. Вот они, глупые, несчастные создания – они смотрят на нас и не знают, что осталось им всего ничего. Они верят людям, они верят, что хозяева не бросят их, не дадут в обиду. И вера их столь чиста и беззаветна, что многим людям в этом отношении далеко до наших меньших собратьев. Таниус, Штырь, рыцари Храма – все они прощались со своими верными друзьями, снимая седла и уздечки. Таков наш горский обычай, завещанный предками. Каждый должен умирать свободным.
Когда мы, рискуя сломать шеи, карабкались к черным провалам, кони вдруг поняли, что их предали, что это – все. Горестное ржание, похожее на плач, заглушило на миг рев бури. Словно по команде лошадиный табун развернулся и устремился в песчаную мглу.
Мы же, скрепя сердце и скрипя песком на зубах, спешно спускались по узкой и извилистой пещере, уходящей внутрь скального черепа. Оттуда, из глубины, порывы ветра хлестали с такой силой, что устоять на ногах было совершенно невозможно. Сначала на четвереньках, потом – на пузе, но мы успели отползти внутрь скалы на сотню шагов, прежде чем направление ветра сменилось. Буря добралась до гор.
Ощущение было такое, будто гигантский космический великан дунул в пещеру. Нас потащило внутрь, кидая от стенки к стенке. Напор воздуха все усиливался, и первым это почувствовал Штырь, с жалобным воплем пролетевший надо мной. Вскоре и я ощутил чувство свободного полета, однако длилось оно недолго – я приземлился в заполненную песком расщелину, слегка кого‑то придавив, а потом на меня сверзился еще кто‑то, а на него – еще кто‑то.
Ураган набрал силу, шквальные порывы песчаной пурги ревели и стонали над нашими головами, но в яме это почти не ощущалось. Мало‑помалу все пристроились поудобнее, ощупывая свои синяки и шишки. Отдышавшись и перевернувшись на грудь, я зацепился рукавом за длинную спутанную прядь и обнаружил, что подо мной лежит леди командор собственной персоной.
– Слезь с меня, – глухо проворчала очнувшаяся Региста, однако я и ухом не повел, притворяясь оглохшим. Ее пальцы осторожно ощупали мое лицо, волосы. – Райен? Ты меня слышишь? Слезай сейчас же! Значит, не слышишь…
– Слышу, но не слезу. – С этими словами я вывернул полы своей куртки так, что они покрыли наши головы, и пыльно‑песчаная круговерть осталась снаружи.
– Спасибо. Можешь оставаться, если тебе удобно.
– А тебе удобно? Мое колено лежит на твоем животе, моя рука – на твоей груди, мои губы осторожно касаются твоего уха. Положение довольно пикантное, если учесть, что я – мужчина, а ты – женщина.
– А‑а, вот ты о чем… Мне все равно, я уже давно перестала быть женщиной. Я – воин, а душа воина сродни мечу – три локтя бесстрастной закаленной стали. Ты, наверное, думаешь, что я так же холодна и бессердечна. Поверь, это не так. То, что ты видишь, это броня, имя которой – долг. Чтобы пройти все испытания и стать истинным храмовым бойцом, я должна была поступиться своими чувствами, загнать их глубоко‑глубоко, на самое дно души.
– Во имя чего такая жертва? Ведь именно чувства и делают людей людьми.
– Храбрость и страх, гордость и презрение, любовь и ненависть – они вынуждают людей поступать опрометчиво, необдуманно и безрассудно, что делает их податливыми влиянию зла. Я же – рыцарь Света, я должна защитить этот мир от происков Тьмы, и в моих доспехах не должно быть уязвимого места. Ведь злу достаточно неприметной лазейки, чтобы посеять семена сомнения в человеческой душе. А в боевом строю Гранселинга не должно быть слабого бойца – если дрогнет хотя бы один, то поражение неизбежно. Но нам нужна только победа, пусть даже ценой собственной жизни. В этом – мое призвание, это – моя судьба, это – моя стезя. Я выбрала ее сама.
– Но разве ты стала счастливее от этого?
– Счастье – это чувство преходящее. То, что вчера было счастьем, сегодня – уже нечто само собой разумеющееся, а завтра может вообще опостылеть. Не в том смысл жизни воина, чтобы исполнить свои мечты, а в том, чтобы те, кого он защищает, имели такую возможность. И, выйдя на поле Аверкорда, встав в первом ряду армии Света, приняв удар Тьмы на себя, ты должен помнить, что за твоей спиной – обычные люди. От тебя зависят их жизни, их судьбы. И если ты сумеешь их спасти, в этом и будет твое счастье, и оно останется с тобой навсегда.
– Постой, разве не Мессия спасет наш мир?
– Какой ты наивный… Мессия – это идеал, мечта, красивая сказка для добрых прихожан. Может быть, она придет, а может – и нет. А твари из Бездны время от времени прорываются в наш мир вполне реально, и если их не низвергнуть обратно, они натворят немало бед. К тому же ты неправильно истолковал священное писание (каюсь, я вообще‑то и не читал его ни разу). Ниспосланная Небесами спасет души рода человечьего, но свою жизнь люди должны защитить сами.
– А у тебя не возникает ощущение, что вы, воины Света, слишком много на себя берете? Кто вы есть на самом деле? Горстка людей, далеких от мира и его чаяний, группа отчаявшихся фанатиков, бросающих вызов Тьме – эфемерному противнику, о сущности и природе которого вы не имеете ни малейшего понятия?
– К сожалению, ты прав, и прав во многом. Несмотря на кажущуюся силу, мы – простые смертные. Нас можно ранить и убить, нас можно сломить духовно. Наша вера совсем не отрицает разумное начало, и, взглянув на нашу борьбу с этой стороны, мы не видим в ней ни цели, ни смысла, ни конца. Иногда мы страдаем от одиночества и от безысходности, но только когда никто не видит. Нельзя показывать свою слабость своим друзьям и соратникам – это породит в их душах сочувствие и сомнение насчет твоей абсолютной боеготовности. А вот врагу можно пожаловаться и даже поплакаться – тогда он будет считать тебя уязвимее, чем ты есть на самом деле.
– Значит, я…
– Да. Ты скорее враг, чем друг. Мы, воины Света, интуитивно способны чувствовать темное поветрие и тех, от кого оно исходит. Так что я всеми фибрами души ощущаю, что ты каким‑то образом причастен к Тьме, но в то же время ты не несешь на себе печать зла. Я не знаю, что мне делать с тобой. Поверь, я не хочу тебя убивать, но…
Но если не будет другого выбора, то… Эх, кто же защитит спасителей человечества от глупости других его спасителей? Да‑да, я ведь в чем‑то похож на нее. Тащусь в неведомые дали, попутно воюя с темными силами. Пытаюсь выявить источник мирового зла, периодически рискуя жизнью. Правда, и то, и другое – по принуждению. Но по большому счету следствие по делу о Конце Света держится только на мне.
В таком случае, наверное, не так надо было начинать. Возможно, я не совсем готов был идти по этому пути – собрался бороться за мир во всем мире, а в собственной душе сплошные прорехи. Ее бы подлатать… Только у Регисты было девять лет для достижения внутреннего совершенства, а меня на «священную войну» в буквальном смысле слова из кровати вытащили. Так что моя неуязвимость обретается в процессе дела – «духовная броня» утолщается и твердеет точно шкура у крокодила – со временем.
Часа через три ураган поумерил свою ярость, и мы, откопав в пещерной песочнице друг друга и свои вещи, запалили сделанные на скорую руку факелы и продолжили путь под скалой. Подземная тропа, петляя, спускалась вниз, развилок и ответвлений не было, так что очень скоро мы вышли на свет, и перед нами открылась зажатая отвесными скалами серая и унылая долина. Мертвая долина.

2

В расщелинах скал заупокойно стенал ветер – последок того урагана, что бушевал еще недавно. Небо затянуло серым пыльно‑песчаным саваном, сквозь который проглядывал тусклый диск солнца. При взгляде на него в моей душе родилось нехорошее предчувствие – Огненного Ока не было видно совсем, в четвертый светлый час солнце налилось закатно‑багровым цветом, к тому же ореол вокруг него был каким‑то темным. Что‑то происходит в небесах, и это «что‑то» мне очень не нравится.
Такая же безрадостная картина была и на земле. Перед нами раскинулся мертвый город – город склепов. Все дно долины занимали тысячи усыпальниц, между которыми были проложены улицы, как в настоящем городе. Горькая насмешка судьбы: все живые города Хиггии погибли, а мертвый – уцелел, чтобы стать последним памятником великой цивилизации. То ущелье, по которому мы поначалу предполагали пройти, с этой стороны было наглухо перекрыто рухнувшими скалами. Мы не ошиблись в выборе пути. Но теперь нам предстояло пройти через некрополь и попасть на дорогу с другой стороны.
Неприятное это было место. На обычных сельских и городских кладбищах царят покой и умиротворенность; здесь же отвесные скалы давили на сознание, а нестройные ряды мрачных гробниц хмуро таращились на нас черными проемами. Подспудно возникало такое чувство, что ты стоишь в серой безликой толпе, где каждый глядит на тебя и шепчет:
«Этот – не наш…»
Очевидно, Региста тоже почувствовала неприязнь мертвого города, потому что отдала приказ идти в боевом порядке Ни в полном вооружении. Храмовники, облачившись в латы, выстроились в двойную колонну и, держа руки на мечах, осторожно вступили на песчаную улицу. Нашей троице доверили прикрывать отряд с тыла, при этом идти как можно тише и держаться как можно дальше, чтоб в случае чего не попасть под храмовый клинок.
Так мы и пошли, одним глазом косясь на белый отряд, другим – рассматривая особенности доисторической архитектуры. В мире живых нет двух одинаковых людей, а в этом мире мертвых не было двух одинаковых гробниц. Вдоль улицы беспорядочно выстроились маленькие могилки и гигантские мавзолеи, высокие стелы и утопающие в песке могильные надгробия, плиты со странными угловатыми рисунками, густо расписанные древнехиггийской вязью, и простые, грубо обтесанные каменные блоки. Одни могильники выглядели как новенькие, у других что‑то отвалилось, третьи представляли собою груды обломков.
На пыльно‑песчаных улицах не было ни единого следа, лишь вечные странники – усушенные клубки перекати‑поля – неторопливо сновали туда‑сюда. Люди ушли из этих мест тысячу лет назад, оставив покойников в покое. И теперь мы – нарушители этого покоя. Если в гробницы не врываться и тем более их не грабить, то могильные духи нас не тронут. Хотя кто его знает, как там у древних с этим дело обстояло.
По мере продвижения в глубь мертвого города склепы становились меньше, проще, роспись на их стенах – скуднее. Но теперь я уже отчетливо чувствовал давящее враждебное присутствие. Оно было всюду: веяло из глубин склепов, давило сверху невидимым сводом, просачивалось из‑под земли. Казалось, даже воздух уплотнился и жал на виски до звона в ушах.
Так мы подошли к центру некрополя – площади, где радиально сходились все улицы. Посреди этого песчаного пятачка чернела небольшая круглая плита, от которой просто‑таки разило злобной ненавистью, и с каждым шагом все сильнее и сильнее. Неужели это и есть та самая могила, где покоится легендарный Черный Человек?
Как только отряд храмовников вступил на площадь, беззвучный, пронзительный удар резанул по ушам. Тотчас земля содрогнулась и выскочила из‑под ног – разом просела вся улица, а прямо перед нами раскрылся провал.
Я упал, вскочил, снова упал и кубарем покатился в черную разверстую пасть, зияющую зубастыми обломками. Такое уже было со мной – в колдовской башне «Жезл». Вновь, как и в тот раз, Бездна приветливо распахнула свои объятия навстречу мне, ласково скользнув по сознанию: «Привет. Я долго тебя ждала. Вот и встретились…» Темнота метнулась в глаза и ударила – жестко, неотвратимо. Звезды гроздьями разлетелись в стороны и погасли в вездесущей и бесконечной Тьме.
– Э‑э‑й… Есть тут кто живой? – донесся откуда‑то слабый стон.
Откуда? Кажется, отовсюду сразу и даже изнутри, из головы… Уй, как голова‑то болит! Ну, раз болит – значит жив пока. Руки, ноги вроде бы целы, вот только голова… Ан нет, тоже цела, крепка горянская косточка. Правда, шишку здоровенную набил, но это мне не впервой, дело привычное.
– Валиен живой, только контуженный слегка, – простонал я, поднимаясь с песчаного пола и выясняя, что же тут сейчас случилось.
А случилось следующее: бревна наката, иссохшие за тысячу лет до прочности бумаги, треснули и обрушились от подземного толчка, и мы провалились в склеп, который скрывался прямо под улицей. Оказывается, гробницы были не только на земле, но и под землей. Кроме того, я чувствовал, что этот ярус по меньшей мере был не последним – песчаный пол под ногами подозрительно подрагивал.
Я запалил факел и огляделся вокруг. Собственно, склеп был небольшим – шагов десять в ширину, как и улица сверху, в два раза больше – в длину. В стенах чернели ниши с деревянными гробами, а посредине, на ступенчатом постаменте, возвышался каменный склеп, тоже размером ненамного больше гроба. Никакой росписи на стенах или резьбы на гробнице – все просто, серо и тоскливо.
Из‑за саркофага, потирая ушибленную руку, вышел Штырь.
– Куда же провалился наш бравый капитан? С той стороны его нет и здесь тоже… А где храмовники? Ты слышишь тишину, Райен? А мне она просто режет слух. Мне это не нравится…
В этот момент в звенящей гробовой тишине раздался тихий скрежет. Я вздрогнул, когда сообразил, откуда  он доносится. Что‑то шевелилось в склепе.
Штырь судорожно сглотнул и скрестил руки на груди, изображая символ защиты от нежити.
– Мертвяка пробудили…
Все в той же зловещей тишине из упокоища вывалилась разбитая крышка, грянув о ступени гробницы. Я вздрогнул вновь, да так, что выронил факел. Над стенкой склепа появилась костлявая рука, внутри раздался протяжный, глухой стон. Мое сердце замерло, остановилось…
Внезапно в гробнице раздался молодецкий чих.
– Вы что, скелет никогда не видели? – с издевкой произнес «замогильный голос», который, как вы уже могли догадаться, принадлежал капитану Фраю.
– Ах ты, броненосец ржавый, паяц недобитый! Угораздило прямо в могилу свалиться! Ты же нас чуть до смерти не напутал! – обрушился я на Таниуса.
Штырь вторил мне, но в гораздо более изощренных и непристойных выражениях. Таниус только посмеивался, вылезая из саркофага. К его латам прицепились ветхие тряпки – остатки погребального савана, а на забрале криво сидящего шлема болтался костяной венец, украшенный крупными рубинами и изображавший встревоженную кобру с развернутым клобуком.
– Я, кажется, кого‑то внутри слегка придавил, – сказал капитан, снимая корону и разглядывая ее в свете факела, – О, посмотрите, какая выделка! Какие камушки!
– Таниус! Верни ее на место! – взвизгнул я, вспомнив о неприятных последствиях для грабителей могил, каковые нам однажды уже пришлось испытать на собственной шкуре.
Еще прежде, чем я облек свою мысль в слова, корона полетела обратно в саркофаг.
– Может быть, все обойдется… – начал было Штырь, но замолчал, тупо глядя мне за спину.
Оборачиваясь, я уже знал, что там увижу. Из ближайшей ниши, безмолвно и зловеще, выплыл Страж, точно такой же, как тот, встреченный нами в подвале заброшенного языческого храма в Эштре. Пустые глазницы призрака вперились в нас, взметнулись прозрачные когтистые руки. Шаг за шагом мы отступали к разбитому саркофагу, а я отчаянно пытался вспомнить, куда засунул спасительный стальной талисман. Этот дух не бросался на нас в припадке призрачной ярости, а скорее оттеснял нас к центру склепа. То ли он был умнее своего эштринского собрата, то ли чего‑то ждал.
– Райен. Он не один.
Призраки выползали и из других ниш. Всего я насчитал около дюжины. Решили всем скопом навалиться. Выдержит ли поглощающий энергию талисман такой натиск? Не расплавится ли?
Стражи вели себя несколько странно. Окружив нас кольцом, они взяли друг друга за руки и начали кружиться хороводом. Сначала тихо, потом быстрее, еще быстрее. Вскоре вокруг нас возникла мутная, колышущаяся стена. И эта стена начала медленно сжиматься.
Мы со Штырем немедленно полезли в склеп, подальше от смертоносного кольца. Внутри покоилась небольшая мумия, а точнее то, что от нее осталось после того, как, проломив крышку захорона, в него сверзился наш тяжеловесный друг. В это время Таниус неторопливо вытащил свой двуручный тесак, подошел к бешено вращающемуся грязно‑белому вихрю, примерился и рубанул сплеча.
Никакого эффекта. Тогда Таниус рассек кольцо Стражей «двойной петлей». Результат отсутствовал – с тем же успехом он мог рубить воздух. Наконец капитан Фрай не выдержал и просто махнул латной ладонью через призрачное марево. В следующее мгновение он уже трясся на песке в жестоком апоплексическом припадке.
– Н‑н‑н… Н‑не… Не прикасайтесь к ним… – промычал он спустя полминуты. – К‑как меня стрекануло! Жуть могильная, безумный ужас до печенки продрал.
Я нашел‑таки талисман в подкладе куртки, куда он провалился через дыру в кармане. Но сталь его была совершенно холодна. Не действует, хотя до призрачной стены – рукой подать.
– У кого‑нибудь есть зачарованные предметы? – безнадежным голосом спросил я.
– Только магический кристалл‑индикатор, – ответил Таниус, поднимаясь на дрожащих ногах.
– В нем столько же магии, как в твоем пустом котелке. Куда сунулся? Жить надоело?!
– Сюда бы храмовников с их чудо‑мечом…
– Забудь. Сверху не доносится ни звука. Это может значить лишь одно – все они мертвы, и нам придется рассчитывать только на себя.
– И еще на кое‑кого, – тихо добавил Штырь.
Малек развязал свой мешок и достал свой секретный сундучок. Я изобразил удивленный вид, когда он открыл голубой шар и слегка пробежался по нему пальцами. Но уже неподдельное удивление вызвали его слова, произнесенные прямо в сферу:
– Белли, быстрее подойди к шару! Белли, отзовись, мы в беде! Белли!
– Что еще за Белли?
– Белли!.. Есть! Белли, мы в мертвом городе, в могиле! Нас окружает кольцо Стражей, рассеивающий талисман на них не реагирует!
– Может быть, ты соизволишь объяснить?
– Да… так… понял… запомнил… попробуем… Но почему?!. Я же ничего не чувствовал!.. Хорошо, это мы потом проверим. Пожелай нам удачи.
– С кем ты сейчас разговаривал?! – возопил я. – Это что еще за хрустальная справочная?!
– Потом объясню. К сожалению, ты вновь оказался прав сейчас нам придется полагаться на собственные силы и знания. Насколько я понял, сила здесь не поможет, чары можно рассеять только чарами. А первое правило магии гласит: «Действуй по аналогии». Применительно к нашему случаю это означает следующее: чтобы разорвать волшебное кольцо, надо разорвать другое волшебное кольцо. А у нас его нет.
– Вообще‑то есть. – Я потряс своими серебристыми браслетами.
– Ты думаешь, я о них не вспомнил? Эти обручи даже покойный архимаг Аргхаш не смог сломать, а уж он‑то был докой по волшебной части.
– Не о том думал твой архимаг, когда их ломать пытался, Только чистые и честные сердца, бьющиеся в такт друг другу, могут сомкнуть Неразъемные Браслеты безо всякой магии. Ну и разомкнуть, наверное, тоже…
– Если бы все так было просто… – вздохнул Штырь. – Давай попробуем, все равно другого выхода у нас нет. Повторяй заклинание вслед за мной: «Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется!»
– И этого достаточно? Ты же не маг, не колдун.
– А кто такой маг, по‑твоему? Это такой же человек, как я и ты, – разница в том, что он может нащупать незримые нити высокой энергии и использовать их в своих целях. А в этом мертвом городе тысячи лет проводились колдовские погребальные обряды, здесь магия прямо из земли прет, с закрытыми глазами не промахнешься.
– Тогда почему браслеты целы?
– Райен! Иногда ты становишься таким тупым, что обух топора поострее тебя будет. Ты заклинание не сказал – это раз. Мы пока не решили, какой именно из твоих браслетов разъять, – это два. И самое главное – необходимо измененное состояние души.
– Ладно‑ладно. Испортим тот браслет, который ты мне нацепил.
– Но учти, когда мой браслет разомкнётся, то наша связь исчезнет, и в нужный момент я не услышу твой призыв.
– Если мы все здесь сейчас загнемся, твоя помощь мне уже вряд ли понадобится.
– Эй, колдуны‑самоучки, сделайте же что‑нибудь! – заорал снизу Таниус, отползая еще на ступеньку выше.
– Насчет измененного состояния. Как это?
– Со мной проблем не будет, а вот с тобой‑то что делать… Ага, кажется, я знаю – что. Капитан Фрай, дайте сюда свою латную рукавицу – сейчас мы будем изменять сознание Райену. Господин сыскарь, взгляните на эту перчатку, обратите внимание на кольчужные кольца. Они образуют причудливый узор. Хорошенько запомните его. А теперь закройте глаза и представьте этот рисунок, вглядитесь в каждое колечко, ощутите их безупречное совершенство, почувствуйте себя кольцом без начала и конца, без времени и пространства, катящимся в бесконечность… бесконечность…
Бесконечность нанесла мне сокрушительный удар в челюсть. От такого нежданного пространственного тычка я опрокинулся на спину и крепко приложился затылком о стенку саркофага. В глазах все поплыло – какие‑то мерцающие круги, кольца веером… Штырь, снимающий перчатку с руки…
– Райен, говори заклинание, немедленно!
– Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется! Чтоб ты сдох тут, пес смердящий! Это, что ли, твое измененное состояние?! Да, оно меня заметно изменило – добавились синяк на подбородке и шишка на затылке!
– Эй, маги недоделанные, быстрее, треклятые бестии меня уже к гробу прижали! – доносился снизу голос Таниуса.
– Чего‑то не хватает… – задумчиво прошептал Штырь, осматривая целехонький браслет.
– Так он сам по себе и порвался! Может, твоя магия и рабочая, да только эту загогулину никакой напильник не берет!
– Молодец, Райен, в корень зришь! – вдруг взбодрился Штырь, залезая в глубины своего необъятного мешка. – Вот она, разрыв‑трава, нет такого предмета, какого она бы не разбила!
Пред мои затуманенные очи был предъявлен какой‑то хилый шнурок, похожий на стебель плюша или лютика. Штырь обмотал травкой браслет на моей руке. Потом снова потянулся за перчаткой.
– Стой!!! Я еще не вышел из состояния измененного состояния! На счет «три» – говорим заклинание. Раз, два, три!
– Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется!!!
В мертвой тишине послышалось слабое «дзинь» и громкий треск разрываемой ткани. Распрямившийся браслет, вырвав кусок рукава, взмыл под потолок, описал высокую дугу и, блеснув серебряной рыбкой, с легким хлопком пробил призрачную стену. Белое марево задрожало и начало распадаться на куски, которые поплыли в мою сторону, истончаясь и исчезая.
– Получилось, получилось! – восторженно заорал Штырь и радостно запрыгал, давя кости ног мумии. Но почему же его браслет не лопнул вместе с моим?
– Прекрати плясать на могиле, имей уважение к покойнику! – вяло возмутился я.
В следующую секунду на мне вспыхнула куртка. А я, еще будучи в прострации, сидел и отрешенно смотрел, как языки пламени медленно взбираются вверх по одежде. Человек любит смотреть на огонь – есть в этом что‑то притягательное, завораживающее…
– Райен! Ты горишь! – закричал Штырь и замер, увидев мое лицо.
– Да. Горю. И это очень красиво.
– Кажется, я переборщил с ударом, последние мозги из тебя выбил, – заворчал Штырь, неуловимым движением ножа срезая пуговицы на моей куртке.
Как быстрее всего стащить с человека горящую одежду? Теперь я знаю этот нехитрый способ – Штырь ткнул меня лицом в гроб, наступил ногой на шею и дернул за ворот. Откуда в этом шибздике такие силы взялись – он мне чуть руки не вывихнул. От подобного бесцеремонного обращения я окончательно вышел из измененного состояния.
– Пусти меня, живодер! – прохрипел я, чувствуя, как хрустят позвонки на шее.
– Скажи спасибо, что не дал тебе сгореть заживо, – обиженно ответил Штырь, но ногу убрал чуть позже, чем следовало.
– Спасибо, господин костолом! – мрачно ответил я, выплевывая могильный прах. – Методы у вас зверские…
– Так обучали… – пожал плечами Штырь, но по его веселым глазкам было заметно, что он об этом совершенно не сожалеет.
Раскалившийся добела талисман выпал на песок, а добрая старая кожаная куртка, служившая мне верой и правдой со времени начала моей сыскной карьеры, сгорела наполовину. Рано или поздно всему хорошему приходит конец.
Штырь, порывшись в своем мешке, торжественно вручил мне черную труверскую куртку, украшенную длинной бахромой и бисером и расшитую кичливыми серебристыми птицами и глупыми ухмыляющимися масками. – Очень подходит к твоим аляповатым штанишкам, – довольно ухмыльнулся малек. – Красавец расписной, хоть сейчас на подмостки! Спешите видеть! С сегодняшнего дня начинает свои выступления любимец публики, сыскной клоун Мельвалиен Райен!
– А шутовского колпака у тебя случайно нет? – хмуро буркнул я, отлаживая петли застежек.
– А надо?
– Засунь его себе в задницу, которая у тебя вместо рта.
– Ну и ладно… – обиделся Штырь и уже собрался вылезти из склепа по упавшему бревну наката, но вдруг ойкнул и прошептал: – Нет… Райен… Солнце… Это – все… Я взглянул в небо, затянутое пыльной пеленой, и почувствовал, как у меня на голове встают волосы. Солнце было на месте, оно подошло к полуденной отметке. Но Огненное Око окончательно скрылось за светилом, и теперь вокруг багрового солнца лучилась огромная черная корона. Ужасное зрелище. Вот он какой, Конец Света…
Что‑то стремительно изменялось в мире. Я чувствовал это так же, как Штырь, как любое живое существо. Невидимая нить мироздания, проходящая через душу, натянулась до предела. И тогда раздался беззвучный, неслышимый треск, словно в голове оборвался самый главный нерв. Хотелось закричать, заплакать, но в то же время было ясно, что уже ничего не изменить. Не было боли, но ощущение такое, словно тебе сломали позвоночник. И ты понимаешь, что это – навсегда, это – конец. Простите меня. Я не успел…
Вот так. Все просто. Все великие космические события происходят внезапно. Жил себе человек и жил, чем‑то занимался, с кем‑то воевал, кого‑то любил, на что‑то надеялся. И вдруг все, что было раньше, в один момент перестает иметь значение. Удобрял крестьянин тыкву на поле, а тут вдруг – раз, и удобрением для тыквы становится он сам. Стругал плотник свою деревяшку, а тут – раз, и между ним и той деревяшкой ставится знак равенства.
– Что теперь? Куда идти, что искать и вообще – зачем? – спросил я Штыря, но тот не ответил, зато прижал палец к губам, призывая меня помолчать.
Со стороны гробницы доносился странный шорох – словно пустынная змейка ползет по песку.
– Таниус, прекрати, это уже глупо и неуместно, – раздраженно крикнул я капитану Фраю, еще не отошедшему от призрачного шока и отдыхавшему на ступенях по ту сторону гробницы.
Но тут над саркофагом появилась голова. Нет, не голова, а череп, в пустых глазницах которого мерцали зеленые огоньки. Вслед за черепом появился и костяной торс, который обвивали текущие струйки песка там, где у человека должны были быть мускулы и сухожилия.
Мне отчего‑то совсем не было страшно, а наоборот, любопытно. Первый раз в жизни вижу оживший труп. Более того, я даже ожидал от города мертвых чего‑то в этом роде. «И склонится над вмершим миром траурное солнце горя. И мертвые восстанут…» – промелькнула в моей голове строка из Десятого Апокрифа.
Но поскольку я от высоких идей далек, то следующая мысль оказалась весьма прозаичной: «Они что же, жрать нас будут?»
– Будем, будем… – зашелестел в моем сознании песчаный ветерок.
– Что там у вас еще? – раздался недовольный голос Таниуса, почувствовавшего мою тревогу.
Встав и повернувшись к нам, Таниус столкнулся лицом к «лицу» с покойником тысячелетней выдержки. Не знаю, кто из них заорал сильнее, – мои уши заложило мгновенно.
Но лучший боец Фацении не зря занимал самую ответственную должность страны – реакция у него была великолепной. В следующее мгновение двуручный меч, вылетевший из‑за спины, врезался в «шею» мертвяка, вспорол песчаную плоть и вышиб позвонок. При этом голова осталась на месте, только шея стала чуть короче.
– Бесполезно, – прошуршало в сознании. – Мертвого не умертвить…
Капитан Фрай не внял замогильному нашептыванию и размахнулся во второй раз, намереваясь раскроить неугомонную нежить надвое. Но тут воздух вокруг песчаной мумии дрогнул и зазвенел металлом – мертвец оказался сведущ по части магии и наколдовал все ту же Стальную Защиту.
В исполнении настоящего мага, пусть даже и мертвого, мощность Стальной Защиты порядком превосходила диадемные ухищрения всяких недоучек. Таниус, которого в доспехах не выдерживала обычная лошадь, отлетел от саркофага, как пушинка, грянулся о затрещавший пол в другом конце склепа, проехался по нему несколько шагов, оставляя глубокую борозду в песке, вкатился в нишу, пробил головой стенку гроба и остался лежать без движения.
Мы со Штырем осторожно, по стеночке, обошли мертвяка‑колдуна, то бишь лича в простонародии. Тот зыркал на нас зелеными огоньками и продолжал колдовать, даже не снисходя до произнесения заклинаний. Собственно, ему и нечем было их произносить, поскольку нижняя челюсть отсутствовала – ее Таниус оторвал заодно с короной.
Но из‑за отсутствия челюсти у колдуна его колдовство не стало сколь‑либо менее опасным – песок вокруг гробницы завихрился, свился в жгуты, приобретая форму и вид змей. Спустя минуту в нашу сторону, угрожающе шипя, ползли три десятка натурально живых королевских кобр.
– Не верь тому, что видишь, – прошептал Штырь. – Это всего лишь иллюзия, песчаная магия древних хиггов. Но если ты поверишь хотя бы на мгновение – они станут настоящими.
Я вжался в стену и замер, едва дыша. Как же тут не верить – змеи клубились у наших ног, было отчетливо видно, как бесстрастно‑зловеще блестят их маленькие глаза и с клыков сочатся янтарно‑желтые капельки яда. Одна кобра заползла мне в штанину, и прикосновение ее холодных и шершавых чешуек было вполне реальным. Другая поднялась по ноге, одежде, обвилась вокруг шеи, щекотнула мой нос своим раздвоенным жалом, раздула капюшон и выдвинула клыки, готовясь нанести удар.
Но я уже получил доказательство, что кобра ненастоящая. У настоящей змеи гладкое брюхо, и она может ползать, извиваясь, но взобраться таким же способом вверх по мне – совершенно немыслимо. Так, преисполнившись наглости, я сунул руку прямо в разверстое горло змеюки.
Магия рассеялась – змея осыпалась песчаным дождиком, то же произошло и с остальными тварями.
Повернувшись к Штырю, я успел увидеть потрясающее зрелище: малек прильнул к одной из обвивавших его змей и нежно поцеловал ее в рот. Такой фривольности гадина не выдержала и рассыпалась от переизбытка чувств.
– Валиен, тут какой‑то свербящий голосок уверяет, что на моей груди пригрелся целый змеиный выводок, – раздался приглушенный голос пришедшего в себя Таниуса. – Это действительно так?
– Не бери в голову, на тебе всего лишь крутятся песчаные струи, – ответил я, хотя «струи» выглядели вполне по‑змеиному.
– Я тебе верю, а не какой‑то там облезлой мумии, – уверенно произнес Таниус, стряхивая с себя развоплощающихся гадов.
– Эй ты, костяк‑перестарок, обломчик‑с у тебя вышел! – издевательски крикнул Штырь и показал личу унизительный жест.
Мумия никак не отреагировала на оскорбление, но, покопавшись в могиле, выудила оттуда и напялила на голый череп свою змееобразную корону. Ясно, что корона была не простой: костяная кобра тут же ожила, ее рубиновые глаза сверкнули и брызнули тонкими, едва видимыми лучами во все стороны. И сразу же вокруг нас раздался тяжкий и грустный вздох великого множества бесплотных глоток неприкаянных душ, обреченных на вечные страдания. Крутом зашелестело, словно весь песок мертвой долины потек куда‑то.
– Братцы, вытащите, ко мне кто‑то в забрало скребется! – заорал Таниус, отчаянно вдарив кулаком по крышке гроба, в котором наглухо застрял его шлем.
Мы со Штырем ухватили дрыгавшегося капитана за ноги и дернули так, что сами на ногах не удержались. Крышка домовины треснула, и вслед за освободившейся головой Таниуса изнутри вытянулась долговязая скелетина, накрепко вцепившаяся костлявыми пальцами в забрало.
– Это что еще за дрянь прицепилась? – удивленно воскликнул Штырь, наблюдая, как скелет натужно и безуспешно пытается прокусить сталь шлема. – Знаете, капитан, а мертвец‑то у вас весь плюмаж отгрыз!
– Да я ему сейчас голову оторву! – взорвался Таниус и сжал своими латными рукавицами запястья скелета.
Далее он уже давил хрупкие кости некстати ожившего покойника. А в это время в склепе происходили очень неприятные события: в нишах одна за другой начали лопаться крышки гробов, и откуда полезли скелеты, на ходу втягивая в себя струйки песка в качестве заменителя плоти. Самый ближний к нам решил ускорить процесс формирования тела, взломал себе грудину и плюхнулся в песок, зачерпнув его ребрами, словно землеройным ковшом.
В тот же миг его разорвало на тысячи осколков и разметало по всему склепу – неудачливый костяк умудрился загрести в себя противомагический талисман, который теперь отлетел мне под ноги.
А может, он и лича разнесет на кусочки? Я, изобразив до смерти перепуганного простачка (что, кстати, не составило никакого труда), осел на песок, пригнулся и воровато цапнул талисман. Нестерпимая боль пронзила ладонь, словно я выхватил уголь из костра, но я все же кинул раскаленную пластинку прямо в саркофаг.
Я, наивный глупец, забыл, что на колдуне до сих пор висит Стальная Защита. А пластинка‑то тоже стальная – она, спружинив о магическую броню, отлетела назад с удесятеренной скоростью, просвистела у моего виска и, дымящаяся, воткнулась в бревенчатую стену.
Десяток скелетов, оплетенных бугристыми песчаными жилами, медленно двинулся на нас плотным строем, похрустывая усохшими пальцами и клацая редкими зубами. Таниус рубанул одного сплеча, но клинок не встретил сопротивления – упругие струйки песка не давали распасться разрубленным костям.
Драться с марионетками бесполезно – надо сразу заваливать их управителя, чью Стальную Защиту смог бы пробить, скажем, добрый деревянный кол, исстари надежное средство успокоения нежити. Интересно, из какого дерева сделана крышка развалившегося гроба – кол‑то должен быть осиновым.
Таниус услышал мой призыв, прекратил рубить неуязвимых мертвецов, зато раскроил черную доску вдоль и обтесал ее наподобие кола, а Штырь, насажав себе в ладони уйму заноз, вырезал на неподатливом дереве руну «О» и торжественно произнес:
– Нарекаю тебя осиной!
Для верности Штырь облил наконечник противомертвецкого орудия какой‑то вонючей черной жидкостью, зашипевшей на воздухе, и бросился в атаку на лича с колом наперевес и с криком: «Смерть бессмертным!» Попавшийся ему на пути пескоскелет схлопотал торцом доски по черепу и от такого удара в прямом смысле слова потерял голову. Штырь все точно просчитал – он не стал нарываться на магический барьер и, не добегая пары шагов до защитного поля, метнул доску, как копье.
Черный кол с хрустом воткнулся в грудь лича, вышиб ему пару ребер и вышел с другой стороны. Костяной колдун склонил голову, пытаясь понять, что же с ним такое сделали, да так и замер. Сразу же рассеялось и все сотворенное им колдовство: песчаные струи прекратили свой ток, все скелеты осели бесформенными кучами костей и песка, а воздух вокруг сраженного лича затрещал и замерцал белыми искорками – это исчезло заклятие Стальной Защиты.
– Мы его сделали! – победно воскликнул Штырь, высоко подпрыгнув и сделав неплохое сальто. Видно, он и взаправду в свое время цирковым акробатом поработал.
И только я подумал, что уже все и что покойники к нам больше приставать не будут, как гнетущая тишина некрополя взорвалась леденящим душу стоном, от которого вновь вздрогнула земля, а на другой стороне склепа обрушился свод.
А замогильный стон не только не стихал, но лишь усиливался, и я с тихим ужасом понял, какой гадючник мы сейчас разворошили. Один потревоженный лич, конечно, не мог поднять всех усопших мертвого города, но он разбудил другого мертвого колдуна, тот – третьего и так далее. И теперь восстал весь некрополь, Сквозь пролом было видно, как в стоявшем рядом мавзолее замерцали оранжевые сполохи и затем оттуда гурьбой полезли пескоструйные скелеты. На нас они не обратили совершенно никакого внимания и направились куда‑то в сторону площади.
Тут вдруг зашевелился и наш поверженный противник с доской в груди. Но в его движениях было что‑то неправильное – он поднимался, словно кукла на веревочках, выворачивая руки из локтей и качая головой, как маятником. Это не была песчаная магия – мертвяком кто‑то управлял, и этот кто‑то был явно не из местных покойников.
«Подходящая прелюдия к Концу Света, ты не находишь, Райен?» – прозвучало у меня в мозгу. Игрок? Но как он… «Конечно, ты всегда был догадлив. Сейчас я очень далеко от тебя, но теперь расстояние для меня не имеет значения. Я много раз пытался тебя победить, но каждый раз ты выворачивался. Теперь я знаю твое уязвимое место. Это – твои друзья, твоя сила – в них. Я буду убивать их одного за другим, пока вокруг тебя не останется пустота. И начну я прямо сейчас…»
– Недобрый день, господа авантюристы! – Сейчас Игрок обратился ко всем сразу. Таниус и Штырь одновременно повернулись в мою сторону, определенно заподозрив, что во мне вдобавок к вороху иных полезных способностей проснулся еще и талант чревовещателя. – Эй‑эй, вы не в ту сторону смотрите, ментальная речь не по силам этому слаборазвитому мозгу!
– Вот это – Игрок, – уныло кивнул я в сторону костяного паяца, который, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание, так резво замахал руками, что одна из них попросту оторвалась и упала в нескольких шагах от нас. – И он только что изъявил желание всех нас поубивать.
– А мне кажется, что я сейчас этого неугомонного покойничка по косточкам разнесу! – рявкнул Таниус, разозленный собственными неудачами на поприще борьбы с восставшими мертвецами.
Капитан немедленно рванулся к саркофагу, занося меч для удара, но тут же ему под ноги юркой змеей скользнула недвижимая дотоле отпавшая мертвая рука. Таниус, чей обзор был ограничен узкой щелью забрала, руку просто не увидел, с разбегу споткнулся и растянулся во весь немаленький рост.
А костяшка встала торчком, громко щелкнула пальцами, и все, что лежало вокруг нее, включая песок на полу, кучки костей и поднимавшегося на четвереньки капитана Фрая, – отъехало на десяток шагов во все стороны. После этого рука издевательски помахала нам, показала козу и резво упрыгала в саркофаг, прикрепившись на свое законное место.
– Пора заканчивать эти детские забавы, – зловещим голосом произнес Игрок, выстукивая на все еще сидевшей в его ребрах доске замысловатую дробь, похожую на похоронную музыку. – Какая занятная руна здесь нарисована! Кто автор?
– Ну я… – неохотно признался Штырь, напряженно думавший, что же делать дальше.
– Вы думаете, что это просто буква, а буква – это несколько изогнутых линий и не более того. Отнюдь нет, вы даже и не подозреваете, что в вашем горском узелковом письме до сих пор используются знаки древнехиггского алфавита, где каждая руна была магическим символом. В том числе и эта, «осиновая». Как известно, из осины делают гробы. Не просто так, по традиции, – руна «О» означает смерть. Смерть тому, кто ее начертал.
Пока Игрок толкал речь, руна на доске наливалась багровым светом. С последним словом она отделилась от основы, вспыхнула призрачным огнем и устремилась к Штырю. Малек отчаянно кувыркнулся в сторону, но руна тоже изменила направление полета и вошла ему в спину.
Маленький вор вздрогнул всем телом, замер на вздохе, судорожно рванул клапан на поясной сумке, выхватил маленький медный цилиндр, закупоренный пробкой, но открыть его не успел. Флакон выпал из ослабевших рук, а малек медленно осел, уткнувшись лицом в песок. Я успел взглянуть в глаза Штырю перед тем, как он упал, но не увидел там ничего, кроме пустоты.
– Один готов! – злорадно произнес Игрок. – Играем дальше. Какой криворукий плотник вытесал этот кол?
– Я, – мрачно ответил Таниус, нагибая голову и поднимая меч на изготовку.
– Бездарность! Глаза б мои не смотрели! А твои уже больше ничего не увидят!
Черная доска сама собой выскочила из ребер мертвеца, разломилась вдоль на две длинные и узкие щепы, которые развернулись в воздухе и рванулись к Таниусу. Капитан даже не успел увернуться – два черных копья ударили в забрало и два окровавленных конца, пробив шлем, вышли из затылка. Упругая воздушная волна отбросила Таниуса прямо в нишу, в освободившийся гроб.
– Второй готов! И хорошо лег, даже хоронить не надо! – злорадно усмехнулся Игрок. – Играем дальше?
А что дальше? Как мне биться с этой нечистью? Не мечом же его убивать, он и так мертвее некуда. Мне нужен волшебный предмет. Я уныло посмотрел на почерневший талисман, торчащий из стенки. Вот и все, чем я располагаю. Стальная пластинка уже остыла и легко вышла из обуглившейся стены. В моем мозгу промелькнула ироничная усмешка Игрока, который соорудил вокруг себя дымчатую сферу, мерцавшую всеми цветами радуги.
– Даже и не пытайся – моя защита отразит любой магический удар в того, кто его направил!
Интересно, где это он так колдовать насобачился? Мертвый хиггийский колдун, возможно, и был в свое время одним из сильнейших магов, но это было тысячу лет назад, на заре цивилизации. В наши дни подобные фокусы может выделывать даже самый ленивый аколит.
А тут задействована большая сила и явственно чувствуется рука мастера. И колдовать на огромном расстоянии сумеет далеко не каждый маг – слишком большая трата энергии. Сейчас проверим.
Я вынул из поясной сумки Таниуса магический кристалл и чуть не ослеп – стекляшка светилась ярко‑белым светом, как маленькое солнышко. Игрок заволновался – он не смог определить, что за неведомый артефакт появился у меня в руках, но отреагировал немедленно. В углу склепа задрожал и сгустился воздух, проявилось колышущееся черное пятно, потянувшее к кристаллу размытые, еще не материализовавшиеся щупальца.
Святые Небеса! Сейчас эта дрянь кристалл заглотает и мною закусит! Я отскочил на несколько шагов и метнул сияющую вещицу в мертвый остов, таращившийся на меня из саркофага. Индикатор‑кристалл хотя и назывался магическим, но волшебной энергии в нем не было ни грана. Само собой, он свободно миновал радужный барьер, попал скелету в грудь и застрял между ребер как раз там, где еще недавно торчала черная доска.
А вслед за кристаллом черной молнией метнулась омерзительная тварь, явившаяся прямиком из ночного кошмара обитателя сумасшедшего дома. Насколько я успел рассмотреть, внешне она походила на треугольный кусок склизкой черной кожи с тремя гибкими развернутыми щупальцами, усаженными присосками и оканчивающимися крупными изогнутыми когтями длиной примерно с мою ладонь. А количеству клыков в пасти, зиявшей провалом промеж щупалец, позавидовала бы самая зубастая акула.
Это жуткое создание, без сомнения, было вызвано Игроком прямиком из Бездны – от твари исходила та же волна леденящего ужаса. Но и различие их природы было ощутимо – примерно настолько, если бы в первом случае вам в темном переулке преградил дорогу бандит с ножом, а во втором случае – в темном лесу повстречался бы оголодавший волк.
А это создание было голодно – чувство голода преследовало его всегда, было естественным и обыденным. Но, несмотря на зубасто‑когтистый облик, темная бестия питалась исключительно тонкой энергией. И сейчас сторожевой пес Тьмы, второпях призванный Игроком для уничтожения моего «артефакта», не обнаружил ничего подходящего для еды и потому набросился на своего хозяина – очень даже лакомого в энергетическом смысле.
– Оп‑с‑с. Неувязочка вышла. Но мы еще встретимся. Ты сам найдешь меня, – прошелестело в голове.
Все заклинания Игрока были «съедены» моментально. С треском разорванной ткани лопнула переливчатая защита, кости скелета распались и осыпались в каменный гроб, навсегда потускнели рубиновые глаза костяной кобры на мертвой голове, скатившейся по ступеням саркофага. Порвалась и та магическая нить, что удерживала самого монстра в чужом для него мире, – темное создание растаяло в воздухе прямо на глазах.
Может быть, мои друзья еще живы? Я бросился к Штырю и осторожно откупорил сосуд, который малек выбрал для своего спасения, но не успел им воспользоваться. Внутри оказалась мелкая красноватая пыль, заклубившаяся над флаконом легким облачком, отчего я немедленно чихнул.
А как же ее использовать? Недолго думая я натолкал Штырю целительное зелье везде: в рот, в нос, в уши, в волосы, за шиворот и даже в штаны – ну так, на всякий случай. Результат лечения не замедлил себя ждать – пациент вздрогнул, затрясся в хриплом кашле и ожесточенно начал чесаться, беспрерывно чихая и перхая, а из покрасневших глаз рекою лились слезы.
– Валиен, ты же его… перцем обсыпал… – раздался сзади голос Таниуса, прерывающийся истерическим смехом.
То, что Таниус был жив, я знал и так – мой браслет оставался целым. Но я не предполагал, что он будет жив до такой степени. Макушку капитана «украшали» две кровавые полосы, а в остальном он был очень даже ничего.
– Откуда я знал? Вообще он сам его вытащил. А этот… перец… он что, большую силу имеет?
– Убойную, особенно если его в нос засунуть. Постой, ты что, никогда не пробовал перец?
– Это что, можно есть? Таниус, ты шутишь, конечно. Этот порошок при осаде города можно мешками со стен на врага сыпать – любой штурм враз захлебнется.
– Ох, горянская темнота, нет темноты тебя темнее! На один такой мешок можно всю Фацению купить и еще пару княжеств в придачу. Перец самому королю подают к обеду в ма‑аленькой фарфоровой чашечке.
– Так ведь мы – народ простой, во дворцах не живем, перцы не пользуем. Хватит уже об этом, ты лучше скажи, каким чудом вывернулся из когтей смерти.
– Твоей милостью, господин расследователь, додумавшийся поставить капкан в прихожей. Меня потом полчаса из собственного шлема оружейными ножницами вырезали. С той поры подъяремного ремня в моем шлеме нет – крепить некуда, зато теперь могу голову ниже забрала опускать. А тут меня даже предупредили, куда бить будут, так что…
– Какой…………это сделал! – завопил прокашлявшийся и продравший глаза Штырь. – Этот экстракт из перца, мяты и куриной слепоты предназначен для того, чтобы ослабить чары подчинения, а не для того, чтобы мне его во все дыры понапихали!
– Я подумал…
– Нет, вы слышали, он еще и думать умеет! Я тебе сейчас этим средством задницу намажу – посмотрим, о чем ты тогда будешь думать!
Собирался ли Штырь на самом деле исполнить свою угрозу, или же просто выражал так свое негодование – выяснить не удалось: на площади что‑то грянуло, засверкало, песчаное облако накрыло склеп, заставив нас припасть к полу. И вдруг, заглушая грохот, сверху полилась странная, звенящая песня‑мелодия. Она была и музыкой, и песней, и гимном, и молитвой, и вообще чем угодно, в зависимости от состояния души:

Случайной была наша встреча,
Но в этот волнительный миг
Стал утром рассветным мой пасмурный вечер,
И мир озарил твой пленительный лик.

Твой свет – как луна над небесной купелью,
Твой голос звучит серебристой капелью,
Я жду твой восход над небесной купелью,
А сердце поет сладкозвучной капелью –
С одной только целью!
Серебро!
Сиянье Света – серебро!
В небесный оттиск натекло,
Лучами света отлив монету –
Серебро!
Луна рассвета – серебро!
Блистает в небе всем назло,
И правда в этом! И счастье в этом!
Серебро!

Пройдя через страсть и страданье,
Найдем мы взаимности мост,
И самое главное наше признанье
Случится в рассветном мерцании звезд.
Тогда воссияет в ночи бархатистой
Свет новорожденной луны серебристой,
С тобой разделю я в ночи бархатистой
Сиянье небесной души серебристой –
Влюбленной и чистой!

Серебро!
Душа из света – серебро!
Пусть время быстро протекло,
Но я от Света дождусь ответа!
Серебро!
Луна рассвета – серебро!
Сверкает в небе Тьме назло,
И правда в этом! И счастье в этом!
Серебро!

Чудесная песня звучала снова и снова, и в такт ей пульсировали световые вспышки, озарявшие мрачное небо над мертвым городом. Видимо, храмовники все же были живы и теперь приняли на себя всю силу удара восставшего некрополя. В третий раз задрожала земля, отчего под нами опасно затрещал пол, за стенкой что‑то обвалилось с протяжным гулом, а у ближайшей гробницы отвалилась стена, и оттуда хлынула толпа мертвецов.
Конечно, рано или поздно мы все на кладбище окажемся, но помирать все же лучше в другом месте. Мы похватали свои котомки и выползли наверх по обвалившимся бревнам наката. Оказалось, очень вовремя – не успели мы отойти и нескольких шагов, как вторая половина перекрытия склепа обрушилась вниз, проламывая пол и сметая стены.
Выбравшись из пыльной ямы по обломкам стены, мы поднялись на террасу стоявшей рядом усыпальницы и оттуда воочию увидели ужасную и грандиозную картину происходящего в некрополе.
Эта картина была достойна называться Концом Света. Заполонив улицы мертвого города, к его центру рвались полчища пескоскелетов. Под ногами у них бесновалось живое песчаное море, над их головами проносились мерцающие искры и огненные шары, а в небе над некрополем свирепствовала песчаная пурга и закручивались черные воронки смерчей, искрящиеся разрядами молний.
И все это валом обрушивалось на центральную площадь – туда, где в мрачно‑песчаной круговерти еще мелькали белые одежды и блистали стремительные клинки. Восемь рыцарей Храма окружали Регисту, стоявшую прямо на могильной плите черной гробницы и устремившую сверкающую дугу в небо. Это ее лунный меч исполнял пронзительную и чарующую песнь – он звенел и дрожал от напряжения, он вспомнил древнего противника, против которого был выкован. Пульсирующие волны белого света срывались с Серебристой Луны. Попадая в такой световой всплеск, скелетные орды превращались в пыль, а жалкая доисторическая магия мертвых колдунов рассеивалась, как дым на ветру.
Но главный враг скрывался там, под плитой. Тяжелый черный монолит дрожал и трясся, а по сознанию шипастой плетью хлестал тягучий призывный стон: «О‑осво‑обо‑оди‑ите‑е…» Несколько раз Региста пыталась нанести удар прямо в плиту, но серебристый меч, режущий обычный камень, как масло, бессильно отскакивал – настолько крепка была незримая броня, защищавшая проклятую могилу.
Несмотря на выкашивающие их ряды светоносные удары, большая часть оживших мертвецов все же успевала добраться до кольца храмовников, однако их мечи были тоже отнюдь не просто кусками железа. В священное оружие была вложена частица силы Храма – от каждого удара по три‑четыре костяка разлетались на кусочки.
Но враг давил количеством. Все выше громоздилась куча поверженных костяков вокруг доблестных рыцарей, все реже взлетали клинки – рыцари Храма, несмотря на их феноменальные способности, все же не были выкованы из железа. Свет, срывавшийся с лунного клинка Регисты, также потускнел и стал более прерывистым – видимо, и небесная поддержка леди командора тоже не была бесконечной.
Нас восставшая из могил армия поначалу игнорировала, не считая достойной целью. Однако когда мы опрометчиво попытались спуститься вниз и оказать посильную помощь выдыхающимся храмовникам, какой‑то хилый костячок в красных штанах, восседавший на руинах соседней усыпальницы и с сомнительным успехом исполнявший роль воеводы мертвого войска, оживленно запрыгал и замахал руками в нашу сторону. Тотчас с полсотни ближайших пескоскелетов рванулись на крыльцо освоенной нами гробницы и заставили нас поспешно ретироваться на ее крышу, благо скелетоиды были схожи с живыми людьми в том, что по стенам они лазать не умели.
А что мы могли сделать? Обычные мечи эту нежить не брали, а некромантов, способных одним взмахом руки уложить беспокойных мертвецов, или боевых магов, способных другим взмахом руки уложить вообще всех, кто еще не лежит, – в наших рядах отчего‑то не оказалось. Да о чем тут было спорить? Спустись мы сейчас вниз, и мертвые толпы попросту втоптали бы нас в песок по макушку.
Поэтому мы, сжав зубы, сидели на карнизе гробницы и смотрели, как из последних сил сражаются наши воины. А храмовники уже стояли на дне воронки из песка и костей, с краев которой пескоскелеты прыгали им прямо на головы. Натиск начал ослабевать – в рядах наступающих мертвецов появились просветы. Но теперь враг бросил в бой свои лучшие войска – мертвых воинов. Какое‑то время храмовники еще держались, но вот малорослый покойник в ржавой дырявой кольчуге поднырнул под меч одного из рыцарей и ударил его кривым ножом в забрало. В следующую секунду череп в крылатой каске разлетелся вдребезги, а тот, кто отвлекся, чтобы отомстить за гибель товарища, был подцеплен крюком за ногу, упал и исчез под грудой костяков. Остальные продержались недолго…
Ни один пескоскелет не посмел ступить на черную плиту, Не обращая никакого внимания на вступившую в неравный бой Регисту, разметывавшую десятки остовов одним ударом, множество мертвых рук уперлись в могильный камень и под торжествующий вой обитателя проклятого упокоища со скрежетом стали сдвигать надгробие. Сейчас это  вырвется на свободу, и тогда…
Даже страшно подумать, что случится. Если повелитель мертвых восстанет из могилы, в которой он был запечатан в течение последней тысячи лет, то все покойники мира зашевелятся в своих гробах. Это и будет приходом апостола Тьмы – там, где пройдет Черный Человек, мертвые восстанут. И так будет продолжаться, пока на планете не останется ничего живого.
Это не я придумал, это давным‑давно предсказали церковники Храма, и теперь их предсказания начали с пугающей точностью вписываться в происходящие события. Знали ли древние мудрецы, что останавливать рвущееся в мир зло придется последнему из их воинов? Видимо, знали. Но могли ли они предполагать, что этому воину просто не хватит сил, чтобы одолеть страшного противника? Конечно, Серебристая Луна обладала невообразимой мощью и могла одним ударом высвободить душу из тела и убить любого врага. Однако, как ни старайся, нельзя освободить душу, которой нет и нельзя убить того, кто и так уже мертв.
С опозданием, но леди командор все же поняла, что одной безграничной веры в торжество Света оказалось недостаточно для спасения мира. Чтобы пробить заклятие могильной плиты, требовалось нечто большее. И тогда Региста решилась на отчаянный, последний шаг – использовать силу, что дана от рождения каждому живому человеку и совершенно недоступна мертвецу. Силу средоточия жизни – магию крови.
Магия есть везде. Магия была всегда. Испокон веков люди постигали способы опосредованного воздействия на окружающий их мир. Многие из тех, кто отважился идти вперед по этому опасному пути, погибали страшной смертью, но на их место становились другие – человек любопытен по своей природе, а любопытство – двигатель прогресса.
Таким образом, путем опытов и ошибок означенная тайная наука и развивалась – от первобытных наскальных рисунков до современных стихийных школ. Но сквозь тысячелетия красной нитью проходила одна колдовская истина‑аксиома, самая проверенная и самая жестокая. Нет магии сильнее, чем та, что замешена на жертвенной крови, и нет жертвы весомее, чем собственная жизнь.
Региста преклонила колени в краткой молитве, поцеловала Серебристую Луну, подбросила ее высоко, сколько хватало сил, и упала на плиту, устремив руки в небеса. Меч Вознесения падал всегда лезвием вниз…
Белая молния пронзила грудь прекрасной воительницы Храма, черный камень под ней треснул, и слепящая струя белого пламени хлынула внутрь гробницы. Раздался отчаянный посмертный могильный стон, и вдруг как‑то разом все стихло. Рассеялась песчаная метель, прояснилось небо, замерли костяные орды. Струйки песка стекали из пустых глазниц, оплакивавших гибель того, кто познал бессмертие ценой своей жизни и получил смерть ценой жизни человека, добровольно убившего себя во имя спасения мира. Жертва была принесена, и она не была напрасной. «И ниспадет на землю ущербная луна. И мертвые заплачут…» – вспомнилась еще одна строка из Десятого Апокрифа.
Когда мы подошли к надгробию, ставшему жертвенным алтарем, Региста еще была жива. Зеркальные доспехи потемнели от пыли, роскошные каштановые волосы разметались, смешавшись с песком и могильным прахом. Запавшие, обведенные темными кругами, открытые до предела карие глаза пронзали небосвод, а с бледных губ, беззвучным шепотом читавших молитву, стекала тонкая красная струйка.
При виде нас леди командор попыталась выдернуть Серебристую Луну. Но то ли Региста была настолько слаба, то ли сила зачарованной плиты цепко держала меч – он даже не шелохнулся, и тонкие длинные пальцы, забранные в кольчужную чешую, бессильно сползли по лезвию.
– Таниус… освободи меч из камня… Я разрешаю… Он не тронет… пока я его держу, – еле слышно произнесла Региста.
Капитан Фрай взялся за эфес, потянул сначала осторожно, потом сильнее, потом изо всех сил. Меч изогнулся, но не выдвинулся и на палец, а Региста от страшной боли прокусила губы насквозь, слезы брызнули из ее глаз, а по вискам потекли капли пота, смешиваясь с кровью. Она не издала ни стона, ни звука.
Таниус отошел, опустив голову и закрыв глаза рукой. Несокрушимый капитан королевской стражи заплакал навзрыд, как маленький ребенок, страдая от собственного бессилия при виде жестоких мук той, которую, несмотря ни на что, все еще любил.
Штырь полез было в свою сумку, но передумал и со вздохом пожал плечами: конечно, никакая разрыв‑трава не могла расколоть такой  камень.
– Райен… ты попробуй, – тяжело вздохнула Региста, и новая струйка крови сбежала по подбородку. А я‑то что тут сделаю? – этот меч, поди, табуном лошадей не вытянуть. Но если дело тут в другом, если командор Каштановая Прядь задумала до конца исполнить свое предназначение, то получается, что тогда я сам суну голову в капкан? И если на последнем дыхании она все же решилась убить меня, то… Не верится, нет… Или все же – да?
– Может, не надо? Я – человечек слабый, еще надорвусь от перенапряжения… – участливо проблеял я, пытаясь отгородиться выставленными ладонями от непосильной и опасной задачи.
– Тащи!
Ну уж так и быть, если женщина требует…
Я, опасливо косясь на когтистые полумесяцы, положил руки на гарду, готовый отдернуть их в любую секунду. Ничего не произошло. Тогда я легонько потянул вверх, и эфес, откликнувшись биением моего пульса, пошел следом. Региста слабо вскрикнула и обмякла, а Серебристая Луна вышла из камня и тела без малейшего сопротивления – ни кусочка грязи, ни капли крови не прилипло к идеально ровному и гладкому лезвию.
Я торопливо вложил меч в руки доблестной воительницы, а Штырь уже вливал ей в рот целительно‑отвратительный эликсир, который только одним своим запашком мог поднять и покойника с посмертного одра. Леди командор вздрогнула всем телом, зашлась в кровавом кашле, но пришла в себя и даже сумела сесть – в нее словно бы влилась новая жизненная энергия.
«Ненадолго…» – прошептал наш народный целитель, а может, он и не сказал ничего, но я как‑то понял его мысль.
– Райен, на колени! Склони голову перед силой Единого Храма в моем образе! – вдруг резко и отрывисто произнесла Региста, вставая и поднимая меч в боевую позицию. – Здесь и сейчас решится все. Если ты – апостол Тьмы, то Серебристая Луна низвергнет тебя обратно в Бездну, если же нет…
«То сумасбродная фанатичка попросту снесет мне голову», – додумал я за нее. Какой глупый и бессмысленный конец. Впрочем, сейчас или потом – какая разница? А так хоть мучиться не буду, даже боли не успею почувствовать. Таниус, Штырь, что ж вы не броситесь на нее, как отчаянно бросается волчица на охотника, поймавшего ее волчонка…
– Именем Света…
Вот и все. Прощайте, люди добрые, и простите, если что не так…
– …я, Региста Гористок, командор ордена Единого Храма, властью, дарованной мне Храмом, посвящаю тебя, Мельвалиен Райен, в храмовые рыцари и вручаю тебе священный меч Вознесения – Серебристую Луну. Не как самому достойному, но как последнему, оставшемуся в живых. Последнему Рыцарю.
Лунный клинок лег мне на плечо, от него исходило странное, но приятное веяние, словно тысячи невидимых ниточек связывали меня с приятной прохладной и вместе с тем живой сталью меча.
– А как же проверка насчет принадлежности к Тьме?
– Ты ее уже прошел. Никогда Тьма не склонит голову перед Светом в смиренном ожидании своего поражения.
– Хм, как все просто. А что означает – «Последний Рыцарь»? И почему им назначен я? Ведь Таниус и Штырь много достойнее меня.
– Так гласят древние предсказания первых служителей Храма, так записано и в Уставе нашего Ордена. Последний из рыцарей Храма в роковой час Аверкорда примет бой против Тьмы. На его деснице будет рдеть кровавым цветком Священный Лотос.
Я взглянул на ладонь и присвистнул от удивления – ожог, полученный от раскаленного талисмана, и в самом деле напоминал соцветие лотоса. Тогда я вытащил из кармана саму стальную пластинку. С ее лицевой стороны был все тот же оттиснутый замок с башенками, а обратная сторона не была обработана, и выступавший контур оттиска оказался точь‑в‑точь таким, каким отпечатался на моей руке, – грубоватым и стилизованным, но очень похожим на распятие Священного Лотоса.
– Когда моя сила иссякла, Серебристая Луна сама выбрала тебя, став частичкой твоей души, – сказала Региста слабеющим голосом, вкладывая блестящее лезвие в мои ладони.
Нехотя выпустив меч из рук, воительница опустилась на холодный камень, из‑под ее спины растеклась темно‑бурая лужица.
– Я знаю, рана смертельна, мне уже недолго осталось… – тихо и печально прошептала Региста. – Прощай, маленький плутишка, с тобой было очень весело. Я рада, что наши сердца оказались сродни. Прощай, мой дорогой друг, самый честный и ласковый человек в моей суетной жизни. Не унывай, мы с тобой скоро встретимся и больше не расстанемся никогда. Теперь идите, не смотрите, как я умираю. Райен, задержись на минутку…
Региста, взяв мою руку и смотря мне прямо в глаза, продолжила, уже с трудом выговаривая слова:
– Путь Последнего Рыцаря – это тропа скорби, дорога горя, стезя одиночества. Никто не скажет тебе ободряющее слово, никто не поддержит тебя в трудную минуту, никто не прикроет твою спину во время Аверкорда, в последнем бою с Тьмой. Не будет никого и ничего, только ты и священный клинок… Ты не лучший, но ты – избранный, и я почему‑то верю, что ты дойдешь до конца и победишь. Именем Света… – …да будет так, – склонил я голову в прощальном поклоне, прикрыл веками принявшие небо глаза и отсалютовал вверенным мне оружием, как провожают в последний путь героев, погибших за правое дело.
Все умирают – кто раньше, кто позже, славу сниская людскою молвой. Вечная память тем, кто не дожил, долгие лета – тем, кто живой. Наш нелегкий путь продолжается, и наше большое дело все еще ждет своих героев.
Дорога, выведшая нас из некрополя, обогнула скальные выступы, повернула на восток и исчезла в гигантском тоннеле, прорубленном в горе. Это и были легендарные Врата Мертвых, и свое зловещее название они носили по праву – их своды были выложены десятками тысяч человеческих черепов. Вверху, на месте арочного замка, красовался рогатый череп доисторического ящера размером с небольшой домик. Я невольно вздрогнул, живо представив его прижизненные размеры.
Нам – туда. По старинным преданиям, через Врата Мертвых души умерших уходят из нашего мира на восход, где ими обретается вечное счастье и вечный покой. В тоннеле – сплошная темнота, непроглядная тьма, и лишь где‑то там, вдали, горит слабая искорка света. Нам – туда. Нам надо дойти, рассеяв всю тьму, что встанет стеной на нашем пути. И мы дойдем. Мы обязательно дойдем. Это – наш путь.
Рано или поздно все тоннели кончаются, и этот проход под горами тоже не оказался исключением из правил. Хотя в конце древняя дорога и была завалена, но шла под уклон, поэтому вода из высокогорных ледников постепенно пробила себе путь, источив неприступный базальт. Коридор, постепенно сужаясь в высоту и ширину, заканчивался крутым скатом – пересохшим подземным водостоком.
Лихо прокатившись по выглаженному подземной рекой каменному желобу, мы вылетели в узкую, заросшую сталактитами пещеру – самое настоящее звериное логово. Наше появление «из ниоткуда», да еще и с факелами в руках, ввергло местных обитателей, не то шакалов, не то лисиц, в неописуемую панику – ослепленное и перепуганное зверье, истошно и отчаянно визжа, полезло во все щели и закоулки расталкивая друг друга и порою застревая в узких лазах. Еще бы, если поздней ночью к вам в дом через каминную трубу ввалится незнамо кто, весь черный с головы до пят – не то бес, не то грабитель, не то поддатый трубочист, – вы еще и не так заорете и забегаете.
Наконец хищники «утрамбовались» в отнорках и теперь тихо таращились оттуда немигающими красными огоньками глаз. А мы тем временем осмотрелись по сторонам и нашли кое‑что интересное. Оказывается, шакалы здесь жили не всегда – бывший владелец пещеры, огромных размеров пещерный медведь, давным‑давно упокоился в дальнем углу, будучи нашпигован арбалетными болтами. Судя по тому, что тело почившего хозяина было обглодано до костей, пустовала освобожденная «квартира» недолго.
Приглядевшись еще внимательнее, мы поняли, что та часть подземелья, куда мы так удачно выпали, являла собой нечто вроде храма – фантасмагорические рисунки людей и животных в изобилии украшали стены пещеры, а в ее центре около десятка грубо обтесанных каменных истуканов окружали массивную каменную плиту на постаменте. Судя по скверному качеству отделки и по стершимся очертаниям фигур, это было очень древнее капище, даже, наверное, не доисторических хиггов, а их первобытных прародителей.
Подойдя поближе, мы наткнулись на истлевшие человеческие останки – я, пробираясь между бесчисленных колонн сталагмитов, наступил на каменную глыбу, которая развалилась ошметками известкового наплыва и хрупкими пожелтевшими костями. Поверх всего этого в свете факелов тускло блеснул массивный, грубой выделки золотой браслет.
– Ух ты! Я первый увидел! – возбужденно воскликнул Штырь, тут же потянул к браслету свои загребущие ручонки и выразил бурное негодование, когда я оттащил его от «законной» добычи. – Э! Ты чего, в натуре? Кто цацку нашел, тот ей и хозяин!
– А ты не задумался, почему ее прежнего хозяина падальщики не тронули, хотя он и упокоился прямо у них в логове? – возразил я, осторожно пошарив в куче праха сталактитовой сосулькой и выудив оттуда потускневший армейский жестяной медальон – развернувшую крылья и острые когти черную летучую мышь. – Похоже, наш брат‑диверсант, которому для приобретения стойкости к отравлениям приходится съесть уйму всякой дряни, к концу своей карьеры становится совершенно несъедобным. Шутки шутками, но дело здесь нечисто…
– Чуть подальше, у стены, мертвецы штабелями лежат, там их с полсотни и даже более, – сообщил Таниус, обойдя капище кругом. – И все – нетронуты хищниками.
Что же их убило? Скорее всего какая‑то опасная и заразная болезнь, потому что соратники их не похоронили, даже не засыпали камнями, а просто оставили здесь умирать. Один из окаменевших трупов покоился прямо на алтаре, который, по‑видимому, был жертвенным, с наклонными желобками‑кровостоками. Этот покойник сжимал в одной руке огарок факела, а в другой – почти полностью исписанное угольное стило.
– Если есть стило, значит, где‑то поблизости есть и то, на чем им писали, – предположил я, проверяя каждую впадину между известковыми столбиками. – Ищите надписи.
– Но здесь нет даже следов пергамента или бумаги, – разочарованно пробормотал Штырь, смахивая с плиты огарь, падавшую с факелов. – А если что и было, то в этой сырости все давно уж сгнило – у жмурика даже кожаные сапоги до дыр прохудились.
– К сожалению, ты прав, у него от воды целый панцирь на спине нарос – как у черепахи. Но надпись можно сделать на чем угодно, и в связи с этим у меня возникла занятная догадка. Я могу с уверенностью сказать, что настоящие диверсанты даже в самых ответственных случаях не пользовались бумагой (надеюсь, вы совершенно правильно поняли, что  я имел в виду), поэтому писать будущий покойник мог только на камне. Судя по золотистому оттенку значка, который, испуская дух, зажал в зубах наш писатель, – это не просто диверсант, но еще и имперский офицер. Стало быть, писать он мог не иначе как по‑имперски, то есть снизу вверх. А значит, своим телом он мог прикрыть часть написанного…
Как всегда, Таниус и Штырь поняли меня с полуслова. Я еще не успел завершить цепочку своих логических измышлений, а они, надев перчатки и обвязав лица платками, уже с осторожностью отрывали старые кости, местами вросшие в плиту. Ура, наш мозговитый расследователь Райен вновь оказался на высоте! Под заизвесткованным трупом обнаружились нечеткие и расплывшиеся, но еще читаемые руны:
«…Я достал его  из черной могилы в центре некрополя, сняв с головы живого мертвеца. Оказавшись на мне, он  пообещал бессмертие мне и моим людям, и я согласился, даже не подозревая, насколько страшной будет расплата. Я сдвинул его кольца так, как он  просил, и с того часа зов мертвых преследовал нас во сне и наяву. Мы стали умирать заживо, наши боевые товарищи прокляли нас и покинули нас. Теперь те, кто грабил запретную могилу, и даже те, кто просто стоял рядом и не нашел в себе сил возмутиться этому позору, – все они лежат вокруг меня. Я, их безумный командир, осмелившийся использовать это,  познал, какую страшную силу мы высвободили из плена тысячелетий, и понял, что, возжелав вечной жизни и абсолютной власти, я поставил все сущее на грань уничтожения. Может быть, сила веры и могущество Храма сумеют спасти наш мир от этого дара смерти.  А я – не сумел, и в наказание за свое преступление против человечества я умираю последним, всеми проклятый и забытый…»
Что они нашли в могиле Черного Человека и о чем их потом заставили забыть? Что за артефакт, способный погубить мир? Понятие «дар смерти» – совершенно непонятное, его можно применить к чему угодно. Что здесь к чему? И я‑то совсем ничего не пойму, да и наши «первопроходцы», наверное, вряд ли понимали, что именно попало к ним в руки. Нда‑а‑а, объяснил немой глухому…
Вечером того же дня мы наконец выбрались из‑под земли. Пещера открывалась в узкое, зажатое скалами и сплошь заросшее терновником, барбарисом и акациями ущелье. Колючие кусты стояли непроходимой стеной – Таниус, отважно попытавшись продраться сквозь них, наглухо застрял уже на третьем шагу, и вытащить капитана удалось только с помощью веревки и ручной тяги.
Определенно, после наших диверсантов в эти дебри никто не хаживал, но искать ту тропу, которую они когда‑то прорубили, не было никакого смысла – с той поры прошло немало времени, и та дорожка уже давно заросла. Были, конечно, здесь и звериные тропы, однако передвигаться по ним можно было только на четвереньках или ползком. Штырь попробовал пролезть этим путем, но вскоре вернулся в самом дурном расположении духа, весь исколотый и перемазанный глиной,
– Отсель мы не меньше недели брюхом по грязи проелозим, – хмуро заявил он. – Так не пойдет. Только прорубаться! Райен, расчехляй храмовую газонокосилку!
Какое жестокое оскорбление для боевого меча. Хотя что ему, железо есть железо, знай себе руби, и нет никакой разницы, что подвернется под лезвие.
Так оно и получилось – разницы не оказалось совсем  никакой. Вытаскивая Серебристую Луну, я одним неловким движением ухитрился напрочь распороть ножны и прорезать носок своего башмака. Был бы это обычный клинок, я бы сейчас калекой стал. Но, с другой стороны, обычный меч и не разрезал бы стальные кольца стяжек ножен, как заточенный кухонный нож – свежие бублики.
Ну что ж, возьмемся за дело… Примерившись, я рубанул по ближайшему пучку акации, и клинок не встретил совершенно никакого сопротивления. А поскольку я еще и замахивался, аки дровосек топором, да и силушки в удар вложил прилично, меч пролетел намного дальше, походя рассек подвернувшуюся каменную глыбу и ушел в землю чуть ли не по рукоять. Пару секунд спустя мне на спину упала срезанная акация.
Хорошо еще, что это не дерево, а то бы тут и закончились мои приключения… Но какая невероятная сила, какая сокрушительная мощь заключена в тонкой полоске серебристой полированной стали! Пожалуй, с этой штуковиной надо обращаться поосторожнее – так ведь и окружающим невзначай можно руки‑ноги поотсечь.
– Поутру двинемся дальше, – тяжело вздохнул я, окинув взглядом ущелье и прикинув, какая титаническая работа мне завтра предстоит. И ведь больше некому – этот клыкастый тесак в чужие руки не вложишь, враз оттяпает. – Отдохнуть надо как следует – день нынче был тяжелый.
«Не просто тяжелый – последний. Странно, что мы вообще живы. Да и живы ли? – думал я, отрешенно смотря, как на фоне алого безоблачного неба зловещий багровый диск с черной короной скрывается за горой. – А если светопреставление уже случилось и во всем мире мертвые восстали, а живые – вознеслись? Вдруг на всем белом свете в живых только мы и остались, и то по воле случая, поскольку при окончательном наступлении Конца Света оказались там, где дозволено быть лишь мертвым? А может?.. Нет, хватит себя накручивать, за сегодняшний день уже столько испытал, что иным и за всю жизнь не претерпеть. Вот же – бегают жучки, скачут кузнечики, какое им дело до „траурного солнца“? Вон – над горами орел парит, а там, в кустах, лиса мышей промышляет. И все – вполне живые. Так что и мы поживем пока, а там видно будет».
Тем временем неразлучная парочка обустраивала лагерь. Впрочем, теперь от лагеря осталось одно название, поскольку из походного снаряжения уцелели только одеяла, топор да котелок, все остальное мы порастеряли в пустыне или бросили в мертвом городе, набив заплечные мешки оставшимися у храмовников флягами с водой и провизией.
Что оказалось очень кстати: раздобыть и то, и другое в этом бесплодном ущелье было весьма проблематично. Одну лисицу мы все же подстрелили, но ее мясо даже в поджаренном виде оказалось настолько вонючим и отвратительным на вкус, что мы, не сговариваясь, выплюнули его и забросили тушку в кусты, где его с удовольствием доели сородичи.
А нам пришлось утолять голод все тем же опостылевшим лежалым армейским пайком и последними горстями горелых семечек. Святые писания Храма утверждают, что священники в древности, стремясь познать сущность бытия, уходили на месяц в горы и питались одними тыквенными семечками. Может, те писания и не врут, только в наше время таких героев‑подвижников отчего‑то не встречается – наверное, познавать уже больше нечего. Посмотрел бы я на нынешних святош – продержать бы их на этой оскомине эдак с недельку и посмотреть, как они потом взвоют от снизошедшей на них благодати…
Но это как‑нибудь в другой раз, а пока что мы вернемся к делам сугубо мирским. Когда люди сыты, отдыхают, расслабились телом и мозгами, наступает самое подходящее время для их тактичного допроса. Медленно потягивая травяной отвар, изготовленный Штырем, я решил, что называется, сразу «взять щенка за шкирку»:
– Ну‑с‑с, молодой человек, выкладывайте, как, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с магессой Беллианой?
Малек явно не ожидал настолько прямого и бескомпромиссного вопроса и уж точно не был готов на него ответить и тем более с ходу придумать какую‑нибудь внятную отговорку. А я продолжал безжалостно «добивать» его.
– И не надо делать изумленные глазки, я прекрасно понял, с кем  ты разговаривал сегодня, держа шар в руках. Привет, дружок, Белли на связи… Но ведь волшебные сферы есть только у Небесных магов, не так ли? Вот теперь мне стало ясно, для чего они нужны. А ту, что лежит у тебя в сундучке, ты наверняка стащил из разоренной чародейской башни Аргхаша. Интересно, как ты сумел снять защиту, сам догадался или Белли научила? Впрочем, не важно. Однако если ты хочешь, чтобы следствие шло в правильном направлении и чтобы наши отношения не основывались на подозрениях, то в твоих же интересах рассказать мне все.  Как ты понимаешь, я многое про тебя знаю, а по части дознания я даже не собаку съел – медведя цельного, так что настоятельно советую не дурить меня – вранье чую за версту.
Наш развенчанный «шпион» помялся, почесал в затылке, затем осторожно покосился на Таниуса. Но тот после трагичной гибели Регисты словно бы отстал от нас во времени на несколько секунд, а теперь тихо сидел, смотря в никуда, и не обращал на наш разговор совершенно никакого внимания. Откреститься от всего разом Штырь уже не мог – слишком много неоспоримых фактов я вывалил на его маленький измученный разум. С другой стороны, его схемы‑отговоркирухнули все разом – я начал дознание «с изнанки», и теперь Штырь просто не знал, что же такое мне известно помимо уже сказанного. Набитый желудок и полусонное состояние тоже не способствовали работе его уставшего мозга. В результате я добился своего – прикинув и так и сяк и ничего не придумав, малек решился‑таки облегчить душу:
– С помощью Сферы я действительно разговаривал с архимагессой Чессинии Беллианой Огненной. Но это еще не значит, что я служу ей. – За свою недолгую, но изобилующую приключениями жизнь я сменил немало хозяев, но всегда работал только на фаценский Синдикат, сделавший меня тем, кто я есть, и давший мне возможность жить так, как я живу сейчас. Отделения Синдиката есть во всех крупных городах Южной Земли, где говорят на фаценском и родственных ему языках. Есть такое отделение и в столице Чессинии – Гелленополисе, и мне в свое время довелось там побывать. Мы провернули немало скользких делишек, сотрудничая со многими местными и иноземными магами, в том числе и с самой чессинской архимагессой. И до чего же эти колдуны наивная порода! Мы помогали господам кудесникам возвыситься и утереть нос конкурентам, а они взамен щедро расплачивались с нами результатами собственного производства. Хотите Сферы мысленной связи? Пожалуйста, получите наборчик! Зачарованное оружие? Сколько угодно, причем все новенькое и прямо со склада! Магические кристаллы? Да хоть телегами отгружайте! Вот мы и отгружали, готовясь к предстоящей войне, пока чародеи нашими руками друг друга за бороды дергали. Правда, сама Беллиана никому козни не строила, да и против нее никто не отважился пакость учинить. Побаивались изрядно – как‑никак, а она из Тайной Седмицы, видит все и всех насквозь, с духами стихий на короткой ноге, и по части огненных заклинаний равных ей вряд ли сыщется. Выполняя приказ Синдиката, желавшего заполучить себе в союзники самых могущественных магов Южной Земли, мне удалось внедриться в ближайшее окружение Белли и войти к ней в полное доверие, а уж потом с ее помощью подбить клинья к чересчур подозрительному Аргхашу.
– Ой‑ой, сдается мне, доверие было не просто полным. Белли, ах, Белли! Иной за подобную фамильярность удостоился бы файербола промеж глаз. А у меня прямо так и стоит перед глазами: великая волшебница по первому же призыву звучно выпадает из астрала на пол, в порыве страсти отбрасывает ставший вдруг ненужным магический жезл и, мгновенно забыв про все свои колдовские дела, длинными скачками несется к заветной Сфере и сбивчиво, задыхаясь, шепчет нежные слова…
– Райен, я ведь за такие слова кому угодно пасть порву на крестоносный флаг! Так что не искушай меня, любому терпению есть граница.
– Ладно уж, какие там меж вами отношения, про то мне знать необязательно. Как Синдикат стал тем, чем он стал, – долгая история, и ты по этой части вряд ли многое знаешь. Да и твои похождения интересуют меня как расследователя лишь их общим смыслом и причиной. Но кто же вынудил вашу тайную организацию, по сути дела, предназначенную для того, чтобы облегчать кошельки сограждан, выйти на тропу войны? Светская власть куплена вами на корню, а церковники делают вид, что вас вообще не существует. Неужели Контрразведка? Так эти‑то как раз и предпочитают использовать людей вашего сословия в своих целях. Какая же сила заставила воровской альянс сплотиться в боевой порядок задолго до того, как начались все эти небесные заморочки?
– Райен, ты меня разочаровываешь. На этот вопрос нет определенного ответа, потому что в ответе на него как раз и заключается суть нашего расследования. Я лишь могу предположить, что это – та самая сила, что стоит за действиями Контрразведки Коалиции, та самая, что сокрушила Империю на Южной Земле и, по‑видимому, за океаном, а теперь катит мир прямиком в Бездну. Многие годы мы пытались выйти на этого невидимого врага, но все впустую, даже колдуны‑всезнайки оказались не в состоянии помочь нам. Иногда действия противника оказываются продуманными и изощренными планами, иногда – грубы и прямолинейны. Иногда они затрагивают судьбы народов, иногда – жизни конкретных людей. Увы, Синдикат не смог подобрать отмычку к этой потайной двери, с досады побился о нее лбом, после чего расписался в собственном бессилии – до сих пор мы не знаем, что это или кто это. Может быть, это безликая Тьма, может – воплощенное Зло, а может – дурная блажь какого‑то свихнувшегося бога. Но мы ведь тебя и наняли для того, чтобы ты размотал этот запутанный клубок и добрался до катушки‑сердцевины, не так ли?
– Ну да, уж который месяц мотаю, а конца все не видать. И хоть бы помог кто…
– Вот доберешься до Беллианы, она тебе многое порасскажет. А мы – люди маленькие, посему и знаем немного. И вообще давай‑ка укладываться на боковую – поздно уже…
Сон наступил внезапно – словно бесплотная занавеска продернулась по сознанию. Черное звездное небо рассекает тонкий и ослепительный луч света, а по нему идет человек в белых ниспадающих одеждах, с длинными вьющимися волосами, которые стягивает венок из колючей стальной проволоки. Еще мгновение назад он был где‑то там, в невообразимой дали, а сейчас он уже стоит передо мной и смотрит прямо в душу. На его светозарных серо‑карих глазах – печать упрека, печали и безмерной усталости. Его тонкие бледные губы недвижимы, но я отчетливо слышу мягкую, льющуюся речь, и каждое слово отпечатывается светящимся оттиском в моем сознании. Девяносто девять ударов пульса – девяносто девять слов, что запомнятся навсегда:
«Дитя мира. В час скорби Небеса обращаются к тебе. Черное Солнце Горя опалило душу нашей планиды, и теперь она умирает. Крылья Тьмы опускаются на землю. Близится светопреставление, начат последний отсчет. Дитя мира. Спасение человечества – в твоих руках. Если ты стоек духом и способен держать в руках оружие – следуй на север. Там, в роковой битве армий Света и Тьмы, решится судьба мира и твоя судьба. Помни: если ты дрогнешь, погибнут все. Дитя мира. Если ты слаб духом и телом – денно и нощно молись за тех, кому предстоит выйти на смертельный бой против Тьмы. Пламенем Солнца и именем Света, проснись!»
Луч света хлестнул по глазам, и звездное небо вновь раскинулось передо мной. Вдруг я понял, что не сплю. Что это было? Может быть, это как‑то связано с событиями минувшего дня? Специальное послание храмовникам от их непосредственного начальства на Небесах? Действительно, вчера я был посвящен в рыцари Храма, и Серебристая Луна теперь у меня. Поэтому со стороны высших сил мне теперь уделяется особое внимание – даже во сне на последнюю битву призывают.
С другой стороны, в словах белого посланника не было ни единого упоминания не только о Гранселинге и его воинах, но и вообще о Храме. Более того, создавалось такое ощущение, что, говоря лично с тобой, он обращался ко всем сразу. И еще мне показалось, что я хорошо знаю этого человека, раньше его видел, но почему‑то забыл. Имя, мне бы только вспомнить его имя…
– Мастер Фрай, вы спите? – раздался откуда‑то сбоку тихий шепот Штыря. – Мне сейчас такой сон странный приснился. Вроде бы и сон, и не сон…
– Белый Странник, идущий по лучу света? Чудно, я это же видел. А сказал он следующее…
Вот это да! Оказывается, все мы видели одно и то же, причем сны совпадали вплоть до малейших деталей! А я‑то себе возомнил… И ведь сразу же ясно было, что это – послание всему человечеству. По крайней мере лучшим его представителям.
И что нам теперь делать? Идти на север? Но если долго‑долго идти на север – Южная Земля кончится, уткнешься в океан. Где‑то далеко за океаном находится Северная Земля – там Империя. Еще севернее – холодные моря и полярные льды. Насколько далеко нужно идти на север? В послании этого сказано не было. Так, может быть, следует подождать уточнения? В любом случае в ближайшие несколько дней у нас одна дорога–к выходу из ущелья. Надо бы еще поспать – сегодня мне придется натуральным трелевщиком поработать.
И почему ночи в конце июня такие короткие? Еще глаз сомкнуть не успел, ан вот уже и утро. Завтрак, конечно, никто не приготовил, а вот работа – ждет… «С первым отблеском зари вышли в поле косари. С их нелегкого труда начинается страда», – всплыли в памяти детские стихи.
Когда‑то и мне приходилось участвовать в сем занимательном, но уж больно утомительном процессе. Да и то – куда ж денешься, если вся родная деревня, наточив косы и клинки, к первому дню июля‑косаря спешно выходит походом на сенокос в изобилующие высокими и сочными травами поймы речной долины, чтобы запастись на зиму едой для скотины.
И медлить было нельзя – таких, как наша, деревень в горах было немало, и охотников за сеном в долину стекалось предостаточно. А пойма была маленькая, места на всех не хватало, так что, как говорится, кто не успел – тот опоздал. И про клинки я не зря упомянул – горцы, как известно, народ горячий и упертый, потому время от времени случались стычки за лучший травостой. В таком случае приходилось, отложив косу, браться за меч.
Как и мне сейчас, только совсем по другому назначению. Сначала я, наивный, попробовал сообразить световую волну и проложить всю дорогу одним махом. Сотоварищи потом долго потешались над моими прыжками и уханьями – столь же усердными, сколь и безрезультатными. Потом я и сам понял – для того, чтобы заставить лунный меч хотя бы засветиться, нужно иметь высокий душевный подъем. То есть, простыми словами говоря, нужно накрутить себя до такой степени, чтоб от благородной ярости пар из ноздрей повалил и искры из глаз посыпались.
А подобную благородную ярость сложно обеспечить без достойного противника – противостоящие мне кусты, увы, таковым не являлись. Поэтому мне на время пришлось забыть про все прелести небесной поддержки и вспомнить про былые подвиги на ниве косьбы.
Засучив рукава и надвинув шляпу на глаза, я с молодецким гаком врубился в заросли. Серебристая дуга просто‑таки летала, не находя серьезной преграды. Проблема заключалась лишь в том, что поверху кусты сплелись между собой, и мне приходилось вырубать их «кусками».
Рабочие условия, конечно, были неважные. Земля под ногами оказалась глинистой и склизкой, я то и дело оскальзывался и падал в кусты, а те не упускали случая отыграться за потери своего племени, всаживая мне острые иглы в самые чувствительные места. Более того, пакостная растительность натравила на меня целую тучу мелкой, но кусачей мошки, от которой не было никакого спасения.
Минут через двадцать я остановился передохнуть, стереть пот со лба, отмахаться от назойливых мух, а заодно и посмотреть на результаты. А они впечатляли – вслед за мной тянулась настоящая просека. Пребывая в трудовом экстазе, я даже раскроил две плоские базальтовые плиты, выступавшие из‑под земли.
– Кажется, это остатки древней дороги. Но почему их так мало? – задался вопросом Таниус, который вышел на косьбу, облачившись с головы до пят в бронированную спецодежду, – ему, по причине практически полной неуязвимости от колючек, я поручил оттаскивать подальше «накошенное» мною.
– А вы шагов десять вверх прорубитесь! – крикнул с пригорка кашеваривший, то бишь бездельничавший Штырь. – Там какие‑то прогалы видны! Не смотрите на меня такими обреченными глазами и не опускайте рук, господа трудяги, – работа любит упорных!
– И не совестно тебе с верхотуры наблюдать, лодырь ты разэтакий?! Мы тут вкалываем, себя не жалея, а тебя небось там и мошкара не кусает, и ветерок обдувает! – возмущенно заорал я. Терпеть ненавижу такой расклад, когда я честно тружусь, а кто‑нибудь на это снисходительно смотрит и вдобавок пристает со своими умными советами.
– Так ведь кушать вы все любите! А из вас кто‑нибудь готовить умеет? Вот то‑то же, – легко парировал мою эскападу Штырь, и мне на это было совершенно нечего возразить.
Малек оказался прав и в другом – если бы не его указания, то остатков забытого тракта мы бы никогда не нашли, он был проложен несколько выше ручья, вдоль которого мы прорубались сначала, и плиты скатились оттуда по склону. Произраставший прямо на оплывшей и изломанной дороге кустарник ничем не отличался от того, что был внизу, но теснился заметно реже, да и насекомые здесь от нас отстали. А вскоре мой зоркий глаз отметил трухлявые пеньки некогда срубленных акаций. Это и было знаком, ясно говорящим о том, что мы по‑прежнему идем по следу мирроновского диверсионного отряда.
Два дня мы, используя пробивную мощь Серебристой Луны, от рассвета до заката прорубались через заросли к выходу из ущелья. Работа была изнурительной – я натер себе мозоли на руках, Таниус – на ногах, а Штырь, наверное, на языке, но все мы стойко держались, не подавая виду. Спал я как убитый, но просыпался все таким же уставшим, разбитым и вдобавок с больной головой и слабой, но постоянной тошнотой. Может быть, сказывалась дневная жара, может – гнилые испарения раскинувшегося внизу болота, а может – излучение багрово‑черного светила, все так же размеренно и спокойно ползавшего по небу, как будто бы с ним ничего и не происходило.
Загадочный сон с Белым Странником был явлен нам еще дважды, но в обоих случаях это было всего лишь точное повторение первого послания. Каждый из нас определенно что‑то решил для себя, а вслух соглашались, что действовать придется по обстоятельствам. И еще одно. Никто этого не говорил вслух, но все понимали: в этом мире от нас уже ничего не зависит, и единственное, что еще в нашей воле, – достойно умереть. У меня иногда возникало ощущение щепки, унесенной бурным водным потоком. Как может щепка повлиять на течение реки? Единственным образом – утонуть.
Грядущее выглядело достаточно мрачно, и обсуждать эту тему никому не хотелось. Наоборот – мы старались держаться бодро и сохранять присутствие духа. Даже мне, большому любителю разгадывать всяческие тайны, вскоре надоело ломать голову над происхождением сна – на первый план вылезала повседневная рутина.
Так, например, клинку Вознесения срочно требовался какой‑то чехол – таскать его просто на плече было чрезвычайно опасно как для окружающих, так и для собственной одежды. Внимательно осмотрев старые ножны Регисты, я понял, почему раньше меч их не резал, – внутри ножны были выложены ее длинными каштановыми волосами, являвшимися для меча частью хозяина.
К сожалению, для меня такой вариант являлся неприемлемым – мои собственные космы были не длиннее пальца, а усы и бороду, согласно старому армейскому уставу, но вопреки древнему горскому укладу, я начисто сбривал. Естественно, все сожаления по поводу собственной чистоплотности оказались сильно запоздавшими.
Тем не менее нужно было что‑то придумать. Какие еще части человеческого тела можно оторвать от него без видимого ущерба? Ногти? Маловаты будут. Зубы? Э‑э нет, так не пойдет! Может быть, слюна?
Поплевав на обрывок ткани, я попробовал его на лезвии. Увы, тряпочка была разрезана, хотя и с некоторым трудом, но это означало, что мыслю я в правильном направлении. Может, попробовать кое‑что другое…
Но все остальные попытки так же не увенчались успехом.
Оставалась последняя попытка – моя жизненная сила (я имею в виду кровь, а вы что подумали?). В народе бытует устойчивое мнение, что человеческая душа живет именно в кровушке. Уж если это не поможет, тогда придется пару лет не стричься…
Ура! Пропитанную моей кровью ниточку от перчатки клинок не разрезал, хотя в пальцах она порвалась с легкостью. Итак, решение найдено, и материал для внутреннего чехла уже имеется. Как вы помните, неделю назад в последней схватке с Бледной Тенью в пустынной крепости я был ранен в руку. Благодаря плотной перевязке и целебным мазям Штыря та царапина быстро зажила, и сейчас на мне уже другая рубашка, а предыдущая, порванная на бинты и залитая кровью, стоически ожидала своей окончательной кончины на самом дне моего мешка. Но судьба ее сложилась совершенно невероятно – и вот уже простая горская рубашка, ожидавшая раскроя на тряпочки для повседневных надобностей, становится вместилищем величайшего в мире артефакта.
А с внешней оболочкой было еще проще. В годы последней военной кампании, когда в лагере для новобранцев меня натаскивали по диверсионной части, то, помимо всего прочего, научили плести ножны из обычной веревки. Они всегда прилегают плотно к клинку и не издают ни единого звука при его вынимании, что при проведении вылазок во вражеский стан имеет немаловажное значение.
Конечно, одно дело – сделать оплетку для прямого, как линейка, короткого строевого меча, и совсем другое – для моей длиннющей загогулины. Тем не менее за несколько часов кропотливой работы у вечернего костра я соорудил нечто неказистое, похожее на коромысло, но все же удобное для ношения на спине.
Вот так, в тяжелых трудах и еще более тяжелых сомнениях, незаметно пролетели два дня. На третий кусты резко кончились, далее вниз полого уходила каменистая осыпь – мы вышли на приозерные равнины. Прямо перед нами широко распростерлись заливные луга, перемежаемые черными торфяными болотами и изборожденные многочисленными ручейками и речками, стремившими свои тихие воды к озерам, чья неподвижная гладь тускло блестела вдали. Там же, у горизонта, черной точкой маячила данийская крепость Сестерниц – главный форпост сил Коалиции во время войны с Империей.
Когда‑то в этих краях жили ундоты. Но это было очень давно – во время войны здесь, на границе, десятилетиями шли бои. Все, кому посчастливилось уцелеть в лихолетье, ушли на юг – там были леса и было где прятаться от разорителей. Туда же укатился огненный каток войны, оставив за собой сплошные руины и пепелища.
Сестерниц остался единственным обитаемым местом в округе, но крепость возводилась в спешке, на островке посреди гнилого болота, где мухи, слепни, комары и прочие кровососы водились в неимоверных количествах. Естественно, по своей воле жить там никто не хотел, и теперь, когда война давно закончилась и крепость утеряла свое стратегическое значение, в ней устроили армейский острог для нарушителей военной дисциплины и тюрьму для дезертиров.
Слева от нас, ответвляясь от гор и далеко врезаясь в озеро Большую Ауру, проходила холмистая гряда, сплошь поросшая ельником. Называлась она Еловый Хвост и в самом деле издали походила на длинный хвост ящера, застрявшего между двумя горными вершинами. По холмам проходила граница между Травинатой и Даниданом. Условная, конечно, но тем не менее где граница, там и пограничники, пусть даже и годные лишь для того, чтобы стрясти денежку с беспечных странников, не догадавшихся обойти их пост стороной.
И еще где‑то там, ближе к тракту и крепости, должна была стоять армия Коалиции, не успевшая на битву под Травинкалисом. Если войска и в самом деле там, то прорваться через их дозоры и патрули будет практически невозможно.
Прорваться в какую сторону? И вообще, с какой целью? Вопрос явки на последнюю битву оставался по‑прежнему непроясненным, и к тому же я уже определил для себя приоритеты. В том, что мое личное участие в судьбоносном сражении не принесет никакой пользы для армии Света, я не сомневался ни секунды. А вот кто, кроме меня, раскроет тайну чудесной девочки Лусани? Никто. И я почему‑то чувствую, что мне обязательно надо ее найти. Все идет к тому, что мне придется ослушаться воли Небес. Чем‑то это для меня аукнется?..
Не будем о грустном, давайте‑ка лучше подумаем, в каких краях искать Лусани. Раньше следствие давало нам хоть какие‑то намеки в плане того, где случится ее очередное сверхъестественное деяние. Ныне ее след теряется у ворот Верховного Прихода в Травинкалисе – городе наших злоключений, от которого волею судьбы мы теперь отброшены далеко.
Нить расследования порвалась, и ее конец затерялся во времени и пространстве. И я был бы вынужден признать свое поражение, если бы в ходе следствия не выяснилась незаметная, но важная деталь. У меня давно возникло подозрение, что Лусани не выбирает свой путь сама, за нее это делает кто‑то другой – тот, кто путешествует рядом с ней. Сначала это был развратник Трейсин, потом – его мордобоец Васюк, потом – святоша Эвель. Теперь в провожатых у девочки ходят храмовник Азенвур и контрразведчик Таежник. Так что у меня есть все основания искать ее либо в крепости Гранселинг, что на границе Фацении и Рантии, либо в той самой Паучьей Цитадели – форпосте Контрразведки, который еще предстоит найти.
А пока мы направим свои стопы в Гелленополис, к волшебнице Беллиане Огненной. От нее в нашей истории тоже многое зависит. Может быть, и не она устроила всю эту катавасию со светопреставлением, но для того, чтобы разобраться в магической подоплеке происходящих событий, лучшего эксперта мне все равно не найти. Да и подход у нас к ней имеется, причем прямо к сердцу…
Тут я скосил глаза на Штыря, который присел на камень и задумчиво смотрел куда‑то вдаль, к горизонту. Что, не терпится с ней свидеться? Понимаю… Ох как я тебя понимаю. Но не стоит унывать – не время и не место.
– Итак, намечаю наш дальнейший план действий, – начал я доклад, для солидности откашлявшись и сделав серьезное лицо. – Про сон и про все, что с ним связано, приказываю пока забыть. Наша первоочередная задача – добраться до архимагессы Беллианы. Мы последуем в Гелленополис самой короткой дорогой – через озеро. Сейчас мы идем к Еловому Хвосту и, прикрываясь за его холмами и деревьями, осторожно продвигаемся к Большой Ауре. Потом, дойдя до кончика «хвоста», мы вызываем Беллиану через Сферу. Она присылает за нами лодку, которая придет на свет костра, разожженного нами на берегу. По‑моему, план простой и понятный. Вопросы имеются?
– Как мы пройдем сквозь расположение данийской армии? Если нас увидят хотя бы на одном посту, нашу миссию можно будет считать завершенной, – высказался Таниус.
– Если там и есть какие‑то военные отряды, то их лагерь мы увидим издалека, вряд ли они засели прямо в ельнике. Кроме того, они не должны ждать нападения со своей территории. В крайнем случае пойдем ночью. И не забывайте, что я – диверсант со стажем, поэтому смогу провести вас прямо под носом у дозорных так, что те даже ухом не поведут.
– Ну‑ну… – скептически поморщился Таниус, но дальше развивать эту тему не стал. А Штырь достал свой заветный ларчик, грустно вздохнул и сообщил:
– Белли запретила мне пользоваться Сферой. Еще тогда, в пустыне, во время разговора она почувствовала чье‑то воздействие, а в мертвом городе это проявилось еще четче. Так что…
– Глупости все это, – недовольно фыркнул я. – На тебе это эфемерное воздействие как‑то сказалось?
– Да… нет, пожалуй, – как‑то вяло выдавил Штырь.
– Так «нет» или все‑таки «пожалуй»? Ты уж определись.
– Нет.
– Вот видишь! А Беллиане и подавно никакое воздействие не страшно. И чего же мы тогда боимся?
– Но Белли…
– Запомни хорошенько, дружок. Женщины по природе своей существа нервные, чувствительные и пугливые, они боятся мышей, лягушек, темноты и много чего еще. Но в первую очередь женщины боятся потерять тех, кто им дорог. И поэтому они будут предохранять объект их любви от всех бед – возможных и, казалось бы, невозможных в равной степени, начиная от грязи на немытых руках и вплоть до падающей с неба звезды. Если бы женщинам дали волю, все мужчины сидели бы дома и вышивали крестиком.
– Да уж, жизнь тогда была бы совершенно мирная, – наконец‑то согласился со мной Штырь.
– Но и невероятно скучная, – продолжал я свою речь. – Ты бы хотел так жить, без странствий, без азарта, без подвигов и без игры со смертью?
– Нет, конечно, – слегка удивленно ответил Штырь, уже более внятно определяя свою позицию. – Я всю свою сознательную жизнь провел в опасных приключениях и рискованных авантюрах и, если бы мне была дана возможность начать все заново – прожил бы ее так же. Я не боюсь никого и ничего, и пока я верю в себя, удача меня не покинет.
– Значит, ты готов рискнуть снова и выйти на связь со своей волшебницей?
– М‑да, пожалуй, Белли будет сильно сердиться…
– Ты готов?!
– Да. Но под твою ответственность.
– Это как же? (Тут я мысленно представил, как разозленная магесса гоняется за мной с возмущенными воплями и пуляет в меня файерболами.) Т‑ты н‑не вздумай!
– Да успокойся ты. Ничего я ей не скажу…
Действуя согласно моему продуманному плану, то есть замаскировавшись под елочки и продвигаясь от холма к холму мелкими перебежками, к полудню следующего дня мы подошли к тому распадку, где Северный тракт проходил через Еловый Хвост. Сестерниц был уже близко, но присутствие людей никак не обозначалось, и я уже вновь начал подумывать о том, что на прошлой неделе человечество поголовно вымерло.
На подходах к тракту обнаружились следы давней битвы – все близлежащие холмы были усыпаны посеревшими от времени костяками коней и людей в рассыпающихся ржавой пылью доспехах. В одной из ложбинок мы наткнулись на утопавший во мху скелет слона, и тут до меня наконец дошло, что это за странный могильник под открытым небом. Я все доходчиво объяснил своим необразованным товарищам, которые не то что историю не изучали, но, как мне кажется, и книжек‑то никогда в руки не брали.
В давние времена по этой гряде проходила граница Империи и Данидана. Два самых крупных и сильных государства Южной Земли, дотоле одержавшие множество побед над врагами, рано или поздно должны были выяснить отношения и выявить самого‑самого. Кто из них кого спровоцировал, кто перешел границу первым? Это до сих пор остается тайной, поскольку впоследствии обе стороны настойчиво утверждали, что они всего лишь защищались.
Так или иначе, сто лет назад здесь, на Еловом Хвосту, великие державы впервые сошлись в бою. У данийцев было численное преимущество, у них была многочисленная тяжелая кавалерия и даже боевые слоны из Сьерны. Тем не менее имперская пехота, заняв выгодную позицию в густом ельнике, отбила все атаки, а потом внезапными ударами с флангов имперская кавалерия нанесла противнику сокрушительное поражение. Это была славная победа, но по большому счету для имперцев она была последней – уже в следующем году случилась легендарная битва на Багряной, ставшая началом падения Империи.
А тем временем мы подобрались к распадку Северного тракта. Песчаная дорога выглядела так, словно по ней прошлась целая армия, причем на данийскую сторону. А чуть подальше, как я и предполагал, обнаружился военный пост – несколько палаток на холме, окруженном рвом и насыпью. Но там все выглядело подозрительно безлюдно. Штырь, отправленный в разведку по придорожным зарослям, вернулся через час и доложил, что во всей округе, кроме нас, нет ни души.
Уж так повелось, что нам, рядовым сыскным работягам, приходится искать улики в самых непотребных местах. Поэтому я без малейшего колебания первым делом полез в выгребную яму, куда стражи границы сбрасывали объедки, и по их «свежести» определил, что пост был оставлен хозяевами дня три‑четыре назад. Причем не просто оставлен, а брошен второпях, с собой были взяты только продукты, а вся амуниция, походное снаряжение и даже кой‑какое оружие валялись где попало, что совершенно не соответствовало армейскому духу вездесущего порядка.
Ведь не почерневшее солнышко так их напугало? Если войска Коалиции уходят на свою землю в такой  спешке, это может означать только одно: над Даниданом и его союзниками нависла настолько серьезная угроза, что теперь у них каждый боец на счету.
Что это, начинающееся вторжение Тьмы? Даже если это и не так, то Контрразведка про нас все равно должна позабыть – найдутся дела поважнее, чем охотиться за тремя неуловимыми вредителями.
Несмотря на все выкладки в нашу пользу, дальше мы продвигались по еловому лесу по‑прежнему осторожно, так как в Сестернице мог оставаться гарнизон – тюремную охрану на войну обычно не отправляют. Уже к вечеру мы подошли к крепости, а с наступлением сумерек, не боясь быть замеченными с дозорных башен, выползли на ближайший к ней холм. С высот Елового Хвоста Сестерниц предстал перед нами как на ладони.
Когда‑то здесь был завершен рейд нашего прославленного диверсионного отряда. Пробравшись во вражеский тыл, «черные летучие мыши» ночью проникли в Сестерниц, перебили крепостной гарнизон и захватили в плен все данийское командование, включая одного из Регулаторов. После этого наши герои выдержали несколько штурмов и, ежедневно вывешивая над воротами по генералу, облаченному в пеньковый галстук, в конце концов вынудили «обезглавленного» противника в обмен на своих лидеров заключить договор о прекращении войны.
Расстилавшаяся перед нами панорама идеально воскрешала события тех лет. Сколько хватал глаз – повсюду виднелись следы осады: сотни шатров в опустевшем военном лагере у дороги, стрелковые фашины вдоль стен, связки бревен во рву, разбитые штурмовые лестницы, развалившийся и обгоревший таран. В ближайшей балочке упокоились слегка присыпанные землей тела осаждавших.
Подъемный мост был опущен, и решетка ворот – тоже, но во время штурма ее перекосило от ударов тарана, и теперь она закрылась не до конца, так что между нижним краем и мостовой оставалось достаточно места, чтобы пролезть человеку.
Вокруг по‑прежнему не было видно ни одного живого человека, крепость выглядела темной, опустевшей и заброшенной. Возможно, побывав внутри, мы смогли бы пролить свет на то, что происходило здесь. К тому же была и еще одна веская причина заглянуть туда – наши мешки с едой заметно отощали, а до Гелленополиса было еще далеко. Поэтому стоило устроить ревизию крепостным кладовым и складам.
Когда стемнело настолько, что со стен нас разглядеть не смогли бы, мы, прикрываясь за фашинами, подобрались к воротам и проникли внутрь. Я уже прикидывал, где здесь можно разжиться продовольствием, когда Штырь резко остановился и показал разжатую ладонь – сигнал тревоги.
– Здесь кто‑то есть, – прошептал он. – Чуете запах?
Воздух слегка попахивал паленой тканью – где‑то горел факел. Через какое‑то время в ночи раздался протяжный скрип несмазанных петель и бряканье чего‑то железного.
Тихо‑тихо, прижимаясь к стенам построек, мы стали продвигаться к центру крепости, где на маленькой площади темнела колоннада данийского языческого храма. Звук доносился с той стороны, но теперь он был уже иным, – кто‑то с кряхтением крутил колодезный ворот. Подкравшись к площади и обогнув храм, мы различили темную согбенную фигуру с факелом в одной руке и с ведром в другой, бредущую через площадь.
«Берем тихо», – показал я знаком своим товарищам, но, выхватывая Серебристую Луну, с содроганием понял: я что‑то ею зацепил, и теперь это «что‑то» со скрежетом валится на меня. В последний миг я успел отскочить назад, и прямо перед моим носом о мостовую грянулась здоровенная мраморная статуя, которой я случайно подрубил ноги. Ах, Валиен, поросенок неуклюжий, опять ты все испортил! В следующий раз надо быть осторожнее и не забывать, что держишь в руках самое разрушительное оружие в мире.
Темная фигура от такой неожиданности выронила ведро и испуганно воскликнула по‑фаценски:
– Кто здесь?! Выходите из темноты, нечестивцы! Кто вы?!
– Трое твоих соплеменников. А ты кто такой и что здесь делаешь? – подался вперед Таниус, обнажая меч и одновременно прикрывая меня собою.
– Я – капеллан королевского легиона Фацении Алантер Лино…
– А я – капитан королевской стражи Таниус Фрай, выполняю тайный приказ Его Величества, – ответил мой «хранитель» и вышел из тени колоннады. – Узнаешь меня?
– Пожалуй, да… – осторожно согласился Алантер, в дрожащем свете факела пристально осмотрев Таниуса. – А с вами кто?
– Этот – Сток, мой бывший подчиненный, а это…
– Личный королевский расследователь Авергранд, – спешно представился я первым пришедшим в голову именем и тут же спохватился, какую глупость ляпнул.
– Авергранд? Последний Рыцарь?!
– Ну да… Я же не виноват, что все мои пращуры Аверграндами именовались.
– А‑а… Извините, мне кое‑что другое показалось.
– Да ничего, многим так кажется.
– А вы?.. Ах да, тайный приказ… Но я вижу у вас за спиной клинок Вознесения, а это означает, что командор ордена Храма Региста…
– Уже покинула наш мир вместе с остальными храмовниками, – закончил я его мысль. – Но мы продолжаем ее дело, и вы должны нам помочь – пришествие Тьмы уже близко. Объясните, что здесь творилось, пока мы со товарищи по пустыне шастали.
– Да, да, конечно. Вот только воду в казарму отнесу – у меня на попечении около десятка тяжелораненых, и не все из них доживут до утра. Пусть хотя бы от жажды не страдают.
Вскоре Алантер вернулся, присел на ступени и начал рассказывать. Монахи любят говорить красиво и долго, если бы рассказ Алантера представить в рукописном виде – получилась бы объемистая книжка. Поэтому я изложу здесь лишь ее последнюю часть, о которой мы пока ничего не знали.
После прорыва на Овечьем Броде королевский легион потерял своего командира, храмовников и две трети личного состава, но по‑прежнему рвался к намеченной генералом Гористоком цели – Данидану. Стремительно продвигаясь на север по тракту, легионеры достигли Елового Хвоста, где натолкнулись на передовой отряд огромной армии Коалиции, идущей им навстречу. А сзади уже подходили преследователи.
Оказавшись в роли куска железа между молотом и наковальней, фаценцы выбрали самый рискованный и, как оказалось впоследствии, наиболее удачный вариант – упасть с наковальни на ногу кузнецу. В реалии это выразилось в том, что легион с налета захватил близлежащий Сестерниц. Местная тюремная охрана не оказала совершенно никакого сопротивления, сложив оружие, а несколько десятков изъеденных мошкарой узников с радостью присоединились к освободителям.
За две недели последовавшей осады легионеры отбили несколько атак – они могли продержаться и дольше, поскольку еды на складах хватило бы на пару месяцев. Но в День Света, спустя несколько часов после того, как помрачнело солнце, в лагере противника прозвучал сигнал «срочное отступление», и к вечеру того же дня под стенами Сестерница уже не было ни одного солдата Коалиции. Утром следующего дня легион тоже покинул крепость, оставив здесь тех, кто не мог вынести дальнейший путь на север. А капеллана Лино оставили для ухода за ранеными. Опустить‑то помятую решетку он сумел, а вот поднять уже не смог. С тех пор Лино много раз поднимался на дозорную башню, однако тракт оставался в запустении.
И это траурное солнце… Как и мы, Алантер остро почувствовал – что‑то изменилось в поднебесном мире. И Белый Странник также приходил к нему во сне. Старый священник чувствовал надвигающуюся беду и порывался идти на север, но на его руках были раненые солдаты. Капеллан не мог бросить их, и вскоре в его исстрадавшейся душе свила гнездо печальная птица‑тоска.
Тем временем Таниус и Штырь вернулись из похода по складам безмерно уставшие, зато с набитыми до отказа мешками и новенькой командирской палаткой, и сообщили, что нашли домик коменданта, где можно было поспать. Время было позднее, все уже зевали, потому мы, пожелав священнику спокойной ночи, отправились по кроватям.
Войдя в предоставленную мне комендантскую спальню, я обнаружил нечто прекрасное: огромная кровать, увенчанная роскошным кружевным балдахином, была застелена мягчайшими пуховыми перинами под белоснежными простынями, поверх которых покоились расшитые тонкими шелковыми узорами легкие, но теплые одеяла, а таких же расшитых подушек насчиталось с десяток.
«Наверное, у здешнего начальника весь смысл жизни заключался или в том, чтобы хорошенько выспаться, или в том, что делают в постели, когда не спят», – подумал я, с разбегу ныряя в пуховые глубины. Жалко, нельзя все это великолепие с собой прихватить. Наверное, на такой кровати должны сниться потрясающие сны…
Кажется, это со мной уже когда‑то было. Я, Таниус и Штырь идем по узким мрачным улочкам Травинкалиса к Верховному Приходу. В принципе я знаю, что в храме нас ждет засада, но мы будем пробиваться через любые преграды, потому что мы должны найти Мессию. И к тому же это всего лишь сон, не так ли?
Внезапно дома расступаются, и, озаренная лучами восходящего солнца, перед нами возникает несокрушимая белая скала, испещренная взлетающими ввысь мраморными арками и увенчанная теряющимися в небесах шапками золотых куполов. Медленно и бесшумно раскрываются тяжелые врата, но внутри нет не только засады, там вообще никого нет. А где же священники – связные между небом и землей? Куда вы все подевались?! Я стремился сюда изо всех сил, а теперь, оказывается, мне даже не с кем поговорить!
«Так поговори со мной», – этот нежный и спокойный голос звучит в моем сознании, но его источник находится там, в Златом Притворе, из приоткрытой двери которого выбиваются лучики света.
Я неуверенно иду на этот свет, и стук моих же подкованных башмаков, отражаясь рикошетом от стен, бьет по ушам глухими ударами пульса. Неужели я сейчас увижу Ее? О, только бы не проснуться, святые Небеса, только бы сейчас не проснуться!
Вот и дверь, я открываю ее, и тотчас в глаза бьет волна слепящего света. Больно, очень больно, но ни в коем случае нельзя закрывать глаза, иначе все враз исчезнет.
Но постепенно боль затихает, а зрение проясняется. На играющей бликами плите алтаря ко мне спиной сидит девушка с длинными вьющимися прядями светящихся волос. Правда, я вижу ее не глазами, а как бы непосредственно сознанием, потому как глаза мои отнюдь не ослепли и на том же месте видят лишь пустой золотой алтарь.
«Ты – Мессия?» – спрашиваю я, уже зная ответ.
«Я – воплощение Света. А ты – Последний Рыцарь?»
«Возможно. Я и сам начинаю в это верить. Клинок Вознесения – со мной».
Я протягиваю руку за спину – Серебристая Луна и в самом деле там.
«Ты будешь меня защищать?»
«Если это нужно… Где тебя найти?»
«Я там, где надежда. Всегда стремись к своей надежде, и тогда ты найдешь меня».
«Как я узнаю тебя? Ты на самом деле настоящая? Можно до тебя дотронуться? Можно увидеть твое лицо?»
Я подхожу к Мессии. Вот тот миг, которого я так ждал!
«Еще не время… Остановись! Во мне – душа сгорающих звезд!»
«Я только краем глаза…»
Поток обжигающего пламени хлынул мне в лицо, сбил с ног и низверг в пропасть. Чувство падения хлестнуло по сжавшемуся сердцу и…
И тут я проснулся. Щеки горели, будто я приложился к раскаленной печке, горло саднило так, словно я ужинал металлической стружкой, а в ушах гулко гремел строевой армейский барабан. Обидно, я так и не разглядел ее лица…
– Райен, ты заболел, – поставил диагноз наш полевой лекарь доктор Штырь. – Либо у тебя обычная простуда, либо несварение желудка, осложненное запором, либо начинается болотная лихорадка. Так что лечить будем от всего сразу.
– Мне нельзя болеть! Необходимо поскорее добраться до Беллианы.
– Пожалуй, ты прав, она лучший целитель во всей округе. Но в таком состоянии ты далеко не уйдешь. Тогда мы тебя повезем, у капеллана есть лошадь. А пока выпей вот это.
– Вот это? Ты меня решил окончательно прикончить? Насколько помню, два твоих последних пациента, выпив это зелье, довольно быстро отправились на тот свет.
– Зато какими бодренькими они туда отправились! Пей, говорю!
Я выпил пресловутый настой с большим трудом и с еще большим трудом удержал эту тошнотворную вонючесть в себе. Сам же лекарь при виде моих страданий не удержался от нескольких метких и пошлых выражений, так что мне захотелось влить остатки флакона в его маленький пакостный рот. Ему бы уж точно не повредило – мне показалось, что Штырь тоже выглядел не совсем нормально. Но уж кому, как не ему самому, следить за собственным состоянием.
А со мною что случилось? Я же отродясь ничем не болел! Мы, горцы, вообще народ здоровый и крепкий, и хворь к нам не прилипает хотя бы уже потому, что горские организмы основательно пропитаны самым надежным и самым доступным лекарством – перегоном. По той же причине единственной распространенной болезнью в нашем горном краю является алкоголизм. Как говорится, чем лечим, тем и калечим.
Исходя из вышесказанного, в случае неудачи со штыревским снадобьем я уже был готов заняться самолечением, тем более что «народное» целебное средство под названием «Голубой огонек» у меня при себе имелось. Но «здравница» все же помогла – к утру я почувствовал себя достаточно сносно, чтобы прогуляться по двору, с аппетитом позавтракать и даже пошутить над перетрудившимся Таниусом, который в одиночку решил поднять ворота, но потерпел неудачу: решетку заклинило намертво.
И в ту самую узкую дыру под ней, где и человек‑то пролезет с трудом, мы впоследствии решили пропихнуть лошадь. С помощью Алантера уложив строптивую скотину на бок, что само по себе оказалось нелегкой задачей, мои товарищи принялись вязать ей ноги. Тут‑то лошадка и показала свой звериный норов. Укусив меня за руку и лягнув Таниуса и Штыря так, что те отлетели в разные стороны, лошадь вскочила и галопом унеслась прочь по крепостным улочкам.
Спустя час непослушная тварь была найдена и вновь доставлена к воротам. Однако, едва их завидев, она принялась так брыкаться, что я понял: живой ее на ту сторону не протолкнуть. Штырь, видимо, подумал так же, вытащил из мешка флакончик с бурой жидкостью, сильно напоминавшей внутренности приснопамятной газовой гранаты.
Я и слова не успел сказать, как маленький пакостник сорвал пробку и с размаху всадил зашипевший пузырек в лошадиную ноздрю. Как она взметнулась! Никогда бы не подумал, что лошади умеют прыгать так высоко. И вот с этой‑то высоты она и грянулась прямо на нас – тех, кто удерживал ее за поводья…
На вас никогда лошадь не падала? Я вам искренне завидую и очень советую не перенимать мой опыт. Страшный удар сбил меня с ног, и тяжелая черная тьма навалилась на лицо и грудь – ни охнуть, ни вздохнуть.
«Какая глупая, нелепая смерть…» – успел подумать я, с головой окунаясь в густые и тягучие воды реки забвения.
На мое счастье, лошадь оказалась живучее, чем люди. Поднявшись на подкашивающихся ногах, она сделала несколько неуверенных шагов в сторону и там рухнула окончательно.
«Вроде жив… – прикинул я, осторожно ощупав себя. – Руки‑ноги на месте, голова как будто тоже. Сейчас я этому недомерку отвешу таких кренделей, что он навек заречется выкидывать подобные штучки».
Встав и отряхнувшись, я обернулся к Штырю и не смог сдержать усмешки. Возмездие свершилось – наш горе‑алхимик отчаянно дергался и крыл нехорошими словами все и вся на чем свет стоит, будучи прижат павшей лошадью к стене. Похоже, с ним было все в порядке, но снаружи виднелась одна лишь голова – вылезти из‑под огромной туши малек был явно не в состоянии.
Осталось только мне руку приложить. Я с кривой ухмылкой подошел к Штырю. Пришел час расплаты!
– А может, не надо? – жалобно заныл Штырь, быстро сообразивший, что я собираюсь с ним сделать.
– Надо, чадо, надо, – сказал я тоном папаши, собирающегося наказать провинившееся дитя. – Давно уже надо.
И с этими словами я пребольно щелкнул Штыря по носу, так что у него потекли слезы.
– Теперь – моя очередь! – вымолвил подошедший Таниус, возбужденно потирая кулак. – Давно хотел это сделать. Знаешь, что такое – горский щелбан? Вижу, знаешь. Ну‑ка, дружок, подставляй лоб!
Горскому щелбану, и без того вещи достаточно обидной и болезненной, тяжелой рукой капитана Фрая была придана такая мощь, что голова Штыря отлетела назад и с той же силой треснулась о стену.
– За что!!! – возопил побитый и униженный Штырь. – Да как вы посмели поднять руку на беззащитного! Небеса вам никогда не простят такой подлости!
– В данном случае Небеса прощают все, – возразил ему капеллан Лино, с ворчанием стирая отпечатки копыт со своей рясы. – Примите их благословение и пров… то есть ступайте отсюда с миром!
– Постойте, святой отец! Чуть не забыл. Это – для вас. – Я вытащил из кармана штанов и передал капеллану коралловые четки Андариона. Если не учитывать погибших рыцарей Храма, которые все‑таки были не совсем священниками, то именно Алантер оказался первым служителем Храма, встреченным мною после бегства из Травинкалиса, и именно ему я должен был отдать четки покойного травинского настоятеля.
– И за что мне такая честь? – грустно вздохнул капеллан, принимая нежданный дар. – Всю жизнь в чернецах ходил, и вот на тебе… Что ж, на все воля Небес, да благословят они мой нелегкий путь. И вам того же желаю. Если судьба соизволит, то еще когда‑нибудь свидимся.
Я проснулся рано утром, разбуженный пронзительными криками голодных чаек, ловивших рыбу на затянутом легкой дымкой тумана озере, которое лениво плескалось у наших ног. Впервые за последние дни я чувствовал себя превосходно, все болезни и болячки остались во вчера. А нынче – наступает прекрасный новый день. Сегодня – двадцать восьмое, последний день июня . Возможно, сегодня закончится наше путешествие – на горизонте маячат белые башни Гелленополиса, и этим вечером мы уже должны быть в доме волшебницы Беллианы. И там определится если не все, то многое. Но не это главное.
Сегодня – мой день рождения. У нас, в Фацении, он отмечается с большим размахом. Да и то, посудите сами, какие самые значительные моменты имеются в мимолетной человеческой жизни – появление на свет да исчезновение со свету оного. Понятное дело, на собственных похоронах погулять вряд ли кому удастся, так что тот день, когда ты пришел в этот мир, – событие наиважнейшее.
И отмечается это событие с ба‑альшим размахом и с такими же возлияниями. Конечно, никому не хочется видеть вдрабадан пьяного виновника торжества, но, согласно старинной горской традиции, он просто обязан поднять чарку за здоровье каждого из родителей – непосредственных организаторов его существования. Ну а за свое здоровье просто грех не выпить. Причем мера для именинника строго выверена наперстками – по одному за каждый прожитый год.
Таким образом, годовалый младенец обязан употребить (то есть, конечно, сделать вид, что употребил) три наперстка, молодой человек моих лет – сотню наперстков, то есть полтора стакана чистого перегона, а дед‑сто‑лет – в три раза больше. А коли он не осилит такую дозу и преставится, выпивая за свое здоровье, тогда ему – всеобщее почтение и добрая память, а именины плавно перетекут в поминки. Вы, конечно же, уже поняли, что я немножко привираю, – в каждой шутке есть доля шутки.
Если бы я был сейчас дома, то тетушка Кларисса испекла бы мне именинный пирог с тридцатью тремя завитушками и, пока бы я его уплетал за обе щеки, спела бы мне веселую песенку о звездочке с ленточками – моем небесном подарке, упавшем в прошедшую ночь где‑то за околицей. А потом мы пошли бы его искать – в сады на городской окраине или на берег речки. Перевязанная ленточками коробочка с сюрпризом внутри обязательно найдется. И не важно, что все это – просто игра, что тетушка все время несла ее с собой в корзине. В тот миг, когда ты разворачиваешь звездный подарок, то чувствуешь себя самым счастливым человеком в мире…
– Господа, что ж мы сегодня жрать‑то будем? – беззастенчиво вклинился в мои розовые мечты продиравший глаза Штырь, который, проснувшись, первым делом полез в сумку с продуктами. – Здесь же, окромя хлеба да яблок, ничего не осталось.
– Не ной. У меня мешок данийскими консервами забит под завязку, – сквозь сон ответил ему Таниус, перевертываясь на другой бок.
Затем последовали продолжительное шуршание развязываемых петель, бряцанье котелка и стук железных банок. Малек пошел к кострищу – готовить завтрак, а я к озеру – умываться.
Спустя минут пять, когда я еще вычищал свою физиономию, за моей спиной грянул взрыв. Это было настолько неожиданно, что я дернулся вперед и плюхнулся в воду. Весь сырой, я медленно поднялся и повернулся к Штырю. Тот сидел у разметанного костра застывший, словно изваяние, с расширенными до предела глазами, весь черный от копоти, с недонесенной до рта ложкой, из которой курился черный же дымок.
– А! Что случилось? – прервал тишину Таниус, тотчас вылетевший из палатки хоть и в исподнем, но уже с двуручным мечом наготове. Он переводил взгляд с меня на Штыря и обратно, силясь понять, в чем дело.
– Мастер Фрай. Что у вас за консервы? – тихим убитым голосом спросил все еще недвижимый Штырь.
– Мясные. Из баранины. Вот же – на них баранья голова изображена, – недоуменно ответил Таниус, взяв одну из банок.
– А что в них содержится на самом деле? – все так же безжизненно произнес наш невезучий повар, понемногу начавший отходить от шока.
– Баран, наверное… – упавшим голосом сказал Таниус, вскрывая банку острием меча. – Нет, какая‑то вонючая гадость.
– Это – горючая смесь для осадных машин, – сразу определил я, понюхав липкую черную массу.
– А ведь, помнится, тогда, в Сестернице, я говорил вам, капитан, – если на дверях склада написано: «Осторожно, с огнем не входить», пускай даже и по‑данийски, то склад продуктовым быть никак не может! – с каждым словом все жизненнее и злее проговаривал пришедший в себя Штырь. – А вы мне: «Если на складе лежат мясные консервы, то он однозначно – продуктовый».
– М‑м‑да‑а… – только и произнес крепко озадаченный Таниус, а Штырь на глазах распалялся, нет, даже раскалялся добела, если только такое выражение вообще применимо к человеку, покрытому чернейшей сажей с головы до пят.
– И я ел эту дрянь! А потом эта гадская кормежка меня чуть на куски не разорвала! Так кто из нас баран?! Сейчас я тебе все рога пообломаю, а еще забью в задницу эту банку, запалю и посмотрю, как ты взлетишь в облака! Сейчас я тебе…
Я не ожидал, что Штырь бросится с голыми руками на капитана Фрая, который был выше его чуть ли не вдвое, многократно сильнее, да еще и с огромным мечом в руках. Таниус, видимо, тоже этого не ожидал, потому что отреагировал на нападение, лишь когда клинок отлетел в сторону, выбитый из рук ударом ноги в прыжке, а сам он уже лежал лицом в песок с вывернутой за спину рукой.
А мне отчего‑то стало грустно и тоскливо. Я повернулся и пошел прочь по песчаному пляжу, пиная далеко разлетевшиеся обломки взорвавшейся «консервы». Пронзительные вопли и звуки борьбы постепенно отдалились и вскоре затихли. Вот такой день рождения: нет никакого подарка, вместо именинного пирога на завтрак – рагу из горючей смеси, а лучшие друзья – подрались. Обидно…
Через час, позавтракав черствым хлебом и сушеными яблоками, мы тронулись в путь. Шли молча. Штырь попеременно прикладывал тряпку с целебным бальзамом к разбитой брови и порванному уху, у Таниуса были разбиты губы, а оба глаза наливались густой синевой. Помимо этого, у каждого на лице красовалась еще пара‑тройка приличных ссадин.
И еще одно показалось мне странным: оба шли с заметным трудом, то и дело останавливались отдыхать, и с каждым разом минуты отдыха становились все дольше и дольше. Что‑то с ними было неладно, и это было заметно уже не первый день. На мои наводящие вопросы об их здоровье тот и другой лишь слабо улыбались, но ничего не отвечали. В конце концов я заставил их взвалить собственную поклажу на лошадь, а сам пошел пешком.
Так миновал день. Уже в сумерках мы добрались до прибрежного обрывчика над длинной песчаной косой, которой заканчивался Еловый Хвост. Расположенный прямо напротив нас, за озером, Гелленополис уверенно напоминал о своем существовании сотнями огней и россыпями световых бликов, отражавшихся на черной озерной воде. Чуть отдельно от них мерцала яркая красная звездочка.
– Это пламенный маяк на шпиле башни Беллианы, – сказал Штырь с облегчением. – Если он горит – значит волшебница находится там. Нам совсем немного осталось.
– Дальше не пойдем – топливо для костра далеко таскать будет, – сказал я, объявляя привал.
Мои спутники с облегчением рухнули на траву. Нет, все же с ними что‑то происходит. У того и у другого лица бледные, как есть покойники. Ничего, ребята, совсем чуть‑чуть осталось – до берега и идти‑то почти и не придется. Лодкой на ту сторону, а там, на руках у Беллианы, вы уже не пропадете – она всех исцелит.
Вскоре Таниус и Штырь пришли в себя и начали сооружать костерок, несколько смущаясь своей внезапной слабости. В конце концов они вежливо вручили мне лошадь и отправили в холмы на лесозаготовительные работы – чтобы костер был виден с того берега, в него надо подкладывать не ветки и сучки, а целые бревна.
Пока я их рубил и потом таскал к берегу, уже стемнело. Последнюю пару ходок я проделал уже вслепую, рискуя скатиться по склону и сломать себе шею. Но вот сигнальный костер был сооружен. Не просто костер – кострище, на котором без проблем можно было бы поджарить целого быка. В основание пирамиды из бревен были вылиты те самые банки с горючкой. Ох и зарево будет – не то что в Гелленополисе, на небесах заметят.
Усталый и довольный проделанной работой, я вернулся к нашей стоянке, откуда пахло чем‑то заманчиво вкусным. Что бы это могло быть? – ведь с утра в наших котомках не водилось ничего, кроме хлеба и яблок.
Таниус и Штырь сидели у костра, искоса щурясь на меня и осторожно улыбаясь. Сейчас они были похожи на нашкодивших котят, одновременно осознающих и свою вину, и то, что их все равно не накажут.
– Что случилось? – тихо спросил я, мысленно перебирая все возможные и невозможные варианты.
Но они продолжали молчать и хитро улыбаться. В конце концов Штырь, чья куртка была запятнана чем‑то белым, полез за бревно и достал оттуда…
– Именинный пирог! С тридцатью тремя завитушками! Но откуда вы взяли муку? И ведь я же ни разу не сказал вам, что у меня сегодня – день рождения!
– Но мы и так все поняли, – усмехнулся Таниус. – Не забывай, что я связан с тобой Неразъемным Браслетом, а он – соединяет наши души.
– Спасибо. Спасибо вам за все. У меня никогда не было таких друзей.
– Да ладно, чего уж там… – опустил глаза Штырь. – Давайте‑ка есть пирог, пока он не остыл. А потом я вызову Белли, и мы зажжем большой костер. Праздничный костер в твою честь, Мельвалиен Райен.
– Хватит‑хватит. – Я и так уже покраснел от смущения. – Эй‑эй, малой, тебе такой кусок не великоват будет? А кто у нас нынче именинник? Ну, то‑то же…
Но вот пирог съеден, Таниус занялся поджигательным факелом, Штырь отправился за ближайший взгорок – связываться со своей ненаглядной, а я – на берег, прогуляться после вкусного ужина.
Уже близилась полночь, но холода совершенно не чувствовалось – в конце июня ночи в этих краях всегда теплые. Я спустился на пляж и медленно пошел по песчаной косе, уходящей далеко в озеро. Ветер, постоянно дувший днем с Большой Ауры, к вечеру постепенно утих, и теперь вокруг меня была полная тишина, лишь изредка нарушаемая всплесками то ли рыб, то ли тех, кто на них охотился.
Надо мной раскинулось чистое, усыпанное звездами летнее небо, украшенное ярко сияющей полной луной. За озером, несмотря на позднее время, все так же ярко горели огни Гелленополиса. Узкая полоса омытого озерными волнами песка мерцала под моими ногами и убегала вдаль белой тропой, пролегающей сквозь бескрайнее черное поле и терявшейся где‑то там, в непроглядной дали, – не то в озере, не то в небе.
Может быть, так и выглядит мифическая Лунная Дорожка, по которой на землю спускается Светлянка? Ведь сказки тоже не просто так придуманы – они что‑то символизируют, на чем‑то основываются. А вдруг, если я дойду по этому светящемуся пути до конца, то окажусь не в озерной воде, а на луне? И тогда сама лунная богиня предстанет передо мною, сделает реверанс и, сжимая нежными хрупкими ладонями свои бесконечные серебристые косы, смущенно и ласково взглянет на меня огромными голубыми глазами и тихо‑тихо промолвит: «Мой дорогой Валиен, я так долго тебя ждала…»
Вы, конечно, можете сказать, что подобного чуда произойти никак не может даже в моей невероятной истории. И, пожалуй, я соглашусь с вами – разумом, но не душой. Потому что рано или поздно все невозможное становится возможным. И к тому же если искренне поверить в чудо, то оно произойдет, не так ли?
Ладно, загулялся я тут, размечтался, пора возвращаться к друзьям. Они, наверное, уже заждались меня – «новорожденного», которому предстоит поджечь праздничный ночной костер. Это тоже одна из наших старинных горских традиций. Она до сих пор жива в деревнях, но, конечно, была запрещена в Эйсе – неровен час подвыпившая разудалая толпа в порыве безудержного веселья подпалит город. Впрочем, роль костра успешно исполняло пламя в камине гостиной, вокруг которого вечером собиралась вся родня именинника. Именно такие встречи «у огонька» и объединяют наших близких людей и вообще наш народ…
– Эй, народ, куда вы все подевались? – крикнул я, проходя мимо угасавшего костерка. – На сегодня сюрпризов уже достаточно!
Вокруг было подозрительно тихо. Подойдя к сигнальному костру, я зацепил ногой валявшийся в траве факел Таниуса. Что‑то больно екнуло у меня в груди. Внимательно осмотревшись вокруг, я заметил, что кусты у откоса смяты и сломаны, будто сквозь них кто‑то полз. С каждым шагом к обрыву скверное предчувствие постепенно заполняло мою душу.
Вот я подошел к краю, взглянул туда и, несмотря на теплую ночь, похолодел: внизу, у самой кромки воды, неподвижно лежала фигура в доспехах, на которых блекло и печально отражался лунный свет. Это не мог быть не кто иной, как…
– Таниус!!! Ты жив?! Что случилось?! Ответь же мне, прошу тебя, ответь! Нет, я не верю, ты не мог вот просто так взять и умереть! Ни одной царапины, ни одной вмятины на латах. А где твой меч? Ты же должен был сжимать его в руках до конца! Как же тогда тебя сразили, почему? Что здесь произошло?
– Последнее выяснение отношений. – Слабый голос Таниуса прозвучал из‑под закрытого забрала невнятно и глухо, словно из могилы.
– Кого с кем? – Я сдернул шлем с головы капитана Фрая. Его лицо напоминало белоснежную простыню, пронизанную темными нитями. Черными нитями вен на бескровно белом лице.
– Меня и Стока.
– Но почему?! Зачем вам это понадобилось?! Кто мог победить в этой бессмысленной схватке?
– Ты. Мы жили ради тебя. Мы погибаем во имя тебя. Чтобы ты мог идти дальше и четко знал, куда идти.
– Ради меня?! Но ведь ты и Сток – мои лучшие друзья! Разве, поубивав друг друга, вы принесли мне какую‑то пользу?
Да я чувствую себя так, словно мне отрубили руки по самые плечи!
– Увы, Валиен, мы умерли бы сегодня так или иначе – взгляни на мое лицо и сразу все поймешь. Это – яд черного анчара, иссушающий кровь. От него нет противоядия. Помнишь черные доски гробов в склепе под мертвым городом? Я и Сток тогда поранились ими.
– Так вы уже тогда знали?
– Нет, явные признаки проявились только сегодня утром, и Сток сразу все понял. Однако мы, превозмогая боль, держались из последних сил, чтобы не испортить тебе день рождения. Но нам предложили сделку – устроить междоусобицу в обмен на ценные для тебя сведения. И мы решили принести тебе последнюю пользу.
– Какие же сведения могут быть для меня ценнее ваших жизней?
– Имя твоего врага. Его знает Сток, так что поспеши к нему, пока он еще держится на этом свете. Хотя ему сейчас много хуже, чем мне. Я хотя бы боли не чувствую – можешь взглянуть на мою ступню.
Нижняя часть латного ботинка Таниуса оторвалась, примерзнув к полу во время его поединка с колдуном в соборе Травинкалиса, и с той поры капитан Фрай носил на этой ноге обычный солдатский сапог. Сейчас из пятки этого сапога торчала длинная стальная спица, одна из тех, что тогда были в руках у Бледной Тени. Серая тварь давно уже уничтожена, но ее смертельно ядовитое оружие, подобранное Штырем в том же соборе, все‑таки нашло свою жертву.
– Это была славная битва, на пределе. Сила – против ловкости, мощь – против увертливости. Маленький хитрец все же нашел мое единственное уязвимое место. Впрочем, я ответил Стоку более чем достойно – с поля битвы он уйти уже не смог. Знаешь, я не жалею, что пал в бою с достойным противником, а не загнулся в корчах от странной болячки. И на этой торжественной ноте мой жизненный путь завершается… Ах да, чуть не забыл, возьми магический кристалл. Это мой тебе подарок на день рождения. Вот теперь, кажется, все… Прощай, Валиен, и до встречи в мире ином…
Звонко щелкнув, порвался серебристый браслет, и маленькая искорка, сверкнув напоследок, навсегда исчезла во мраке ночи. Прощай, мой самый верный друг. Да примут Небеса твою освобожденную душу…
Я торопливо поднялся по откосу и пошел обратно – по четкому следу, оставленному покойным Таниусом. Штыря я увидел издалека. Малек неподвижно лежал на травянистом пригорке, в его руках слабо светился стеклянный шар, а в животе тускло блистал, осененный лунным светом, капитанский двуручный меч, воткнутый почти по рукоять.
– Штырь! Ты жив? Лучше бы ты был еще жив, иначе я тебе этого ни за что не прощу!
– Лучше бы я был мертв, чем такие муки принимать. Кровь прямо в жилах засыхает, и вдобавок в брюхе этот ножичек торчит. Я всегда предполагал, что в силу особенности моей работы рано или поздно меня на стальное перо насадят. Но это перо – всем перьям перо. Сейчас только снадобьем и держусь – оно у меня уже в мозгу бродит. И где ж ты бегаешь, Райен? Я тут тебя уже целую вечность жду. С капитаном говорил?
– Да. Его уже нет с нами.
– Тогда я, пока еще в сознании, сразу скажу самое главное для тебя. Когда я вызывал Беллиану, на меня через Сферу вышел твой бесплотный перебежчик и предложил мне сделку. Суть ее тебе уже ясна, последствия – тоже. А полученные в обмен сведения таковы: нашего убийцу и нынешнего твоего главного врага зовут Эргрот Стальной, он самый сильный и опасный колдун в Тайной Седмице и, по‑видимому, на всей Южной Земле.
– Он что, прямо так и сказал про себя?
– Слово в слово. Не перебивай. Еще опасайся Верховного Контрразведчика – этот урод мысленно умеет так воздействовать на людей, что те выполняют любые его приказы. Сам Эргрот вынужден ходить у него в подручных, в частности, помогая обращаться с волшебной Сферой.
– И где же мне искать этих злодеев? – грустно вздохнул я.
– Где их искать, как их достать, это – твои проблемы. Ты как‑никак сыщик – вот и ищи. А когда будешь уходить, прихвати мою Сферу – вдруг да пригодится. Беллиана объяснит, как ее включать, она также поможет тебе по колдовской части, а вот по боевой… Что ж, теперь самому придется управляться. Но ведь у тебя в руках такое оружие, о котором лучшие бойцы мира могут только мечтать!
– Какой прок от оружия, если им не владеешь?
– Научишься… А знаешь, оказывается, над твоей головой колышется темный нимб, Может, ты и в самом деле – апостол Тьмы?
– Как?!
– Да успокойся ты, это у меня уже видения от наркоты начались. Значит – скоро конец… И, значит, пора открыть тебе мою сокровенную тайну. Не хочу, чтобы в этом мире меня поминали глупыми воровскими кличками. У меня есть настоящее имя и знаменитая родовая фамилия. И ты сразу поймешь, почему я держал их в тайне. Ты и без того, наверное, подозревал меня во всех смертных грехах, и, признаюсь, некоторые подозрения были небеспочвенны. Но если бы я открылся, как меня зовут на самом деле, это коренным образом изменило бы ход нашего… теперь твоего следствия, к которому моя фамильная принадлежность не имеет совершенно никакого отношения. Так уж судьба распорядилась… Короче. Меня зовут Лоран Гористок, а Альдан и Региста – мои старшие брат и сестра. Назвали же меня в честь постоянно отсутствовавшего отца, который еще не являлся национальным героем Фацении, а был заурядным бедным дворянином, проводившим почти все время на войне, но имевшим на руках разваливающийся замок с дырявой крышей и жену с тремя детьми. Из наследства мне тогда явно ничего не светило, а полуголодная жизнь в вечно темных и холодных комнатах, продуваемых злыми сквозняками, меня совершенно не прельщала. Поэтому в восемь лет я окончательно сбежал из дома и подался в Эйс, где был принят, взращен и обучен Синдикатом. Так что, как я уже говорил, к любым достижениям моей семьи я не имею ровным счетом никакого отношения…
– Наверное, тяжело видеть, как твои родственники чуть ли не купаются в золоте и почестях, а самому при этом думать, как завтра добывать хлеб насущный. И всю жизнь скрывать свое настоящее имя…
– Вот только не надо меня жалеть! Я сделал себя сам, я жил так, как пожелал, и получил от жизни то, что хотел, – сплошные приключения. Жаль, последнее, самое интересное, завершить не удалось… Надеюсь, что когда‑нибудь потом, там, наверху, ты расскажешь мне финал этой истории?
– Конечно, расскажу. Во всех подробностях. А пока – спасибо за то, что ты был со мной в самые опасные минуты.
– Тебе спасибо – за то, что эти минуты у меня были… Извини, я почти уже тебя не слышу… Прощай.
Вот и все. Остался я один‑одинешенек, с двумя мертвыми друзьями на руках. У меня даже заступа нет, чтобы их похоронить. Но есть костер – мой праздничный вечерний костер. Теперь он станет погребальным. Так заканчивают свой путь лишь великие герои.
Штыря… нет, Лорана, я донес легко, а вот с Таниусом возникли проблемы – каждый шаг вверх по откосу давался мне с большим трудом. Когда я все‑таки добрался до костра, в глазах мерцали россыпи разноцветных кругов. Опять мне нездоровится, причем болезнь навалилась как‑то внезапно – с каждой минутой лицо наливалось огнем. Увы, лечить меня было уже нечем и некому – флакон со спасительной «здравницей», зажатый в холодной руке Лорана, был совершенно пуст.
Мощный столб пламени выплеснулся из самодельного крематория и устремился в небеса. Ночь, луна, я провожаю в последний путь своих друзей. Так завершается день моего рождения – проклятый, ненавистный день, на исходе которого умерла душа Мельвалиена Райена. Хочется плакать, но слез нет. Хочется выть на эту глупую луну, но в горле пересохло, а вода – только в озере. Хотя что мне сейчас вода – где‑то у меня было полбутылки лекарства от горя. Миррон ее не допил тогда…
Дрожащими руками я сорвал оплетку, выдернул пробку и одним захлебывающимся судорожным глотком выпил все, что было внутри, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Потом широко размахнулся и забросил пустую бутылку далеко в озеро. Она описала высокую дугу, вспыхнула в лунном свете и падающей звездой упала в воду.
Тупо наблюдая за ее стремительным полетом и падением, я наткнулся на темное пятно, медленно приближающееся к берегу. Что это… А, точно, это лодка Беллианы. Похоронный костер стал для нее сигналом. Только что я ей теперь скажу?
Забросив свой мешок на плечо, я сделал шаг к берегу и тут же упал навзничь. Еле‑еле поднявшись, я почувствовал, как меня шатает, словно былинку на ветру. Перед глазами все поплыло, и я с трудом удержался на ногах.
«Надо дойти до берега, Валиен. Надо дойти. Ты должен дойти. Твои друзья отдали свои жизни для того, чтобы ты дошел…» – повторял я себе, словно заклинание, шаг за шагом переставляя ставшие непослушными ноги.
Вот она, кромка воды – тонкая грань между узкой полоской света и великой темнотой. На ней стоит лодка‑плоскодонка. Черная, похожая на… гроб? А в лодке стоит высокая неподвижная фигура в черном. Беллиана? Нет, кто‑то другой…
– Мне надо на тот берег, – вымолвил я онемевшими губами и заплетающимся языком. – Мне очень надо…
– Плата за перевоз – сто монет, – прошелестел в моей голове тихий бесстрастный шепот.
– У меня нет денег.
– Нет денег – нет перевоза. Прощай.
У меня есть одна монета – серебряный пятак, подаренный Клариссой на счастье и спрятанный в моем каблуке. Это – мой талисман, моя удача, моя связь с родиной. Но выбора у меня нет.
– Подожди! Пять марок равны ста цехинам. Возьми их и быстрее вези меня к архимагессе Беллиане, пока еще есть кого везти.
– Если бы ты знал, чем расплачиваешься… – прошуршало в моем мозгу.
Я перевалился в лодку, вынул монету и протянул фигуре в черном, одновременно пытаясь увидеть ее лицо. Но в этот момент силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, звездное небо метнулось в глаза, и я упал лицом вперед, прямо в темноту. Мимо меня проносились секунды, годы, тысячелетия, а я все падал и падал, и это падение в никуда продолжалось вечно – потому что у бесконечности не бывает дна…
Йошкар‑Ола, 2000–2002 гг.